Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

разрыть могилу, — разве это не удивительно — поместить на своей могиле «мы увидимся снова» и затем оставаться там внизу? И все же какая внутренность заключена в этих словах именно з силу такого противоречия; ведь когда человек, который приходит утром, говорит: «мы увидимся снова», — это не является чем-то волнующим. Когда все против тебя, и никакого, никакого прямого выражения для внутренности, а ты все же остаешься при своих словах — это истинная внутренность, а внутренность неистинна в той же самой мере, в какой выражение вовне, в облике и мине, в словах и уверениях сразу же оказывается под рукой, т. е. не потому, что само выражение неистинно, а потому, что неистина заключена в том, что внутренность была лишь моментом. Мертвый пребывает в молчании, тогда как время идет; на могилу известного воина положили его меч, а чья-то наглость разбурила решетчатую ограду, однако мертвый не восстал, не схватился за меч, чтобы защитить себя и место своего упокоения; он не жестикулирует, он не уверяет, он не вспыхивает в мгновение внутренности, но молчаливый, как могила, и тихий, как мертвец, он сохраняет свою внутренность и остается при своем слове. Хвала живущему, который вовне относится к своей внутренности, как умерший, и тем самым, как раз сохраняет ее, не как мгновенное возбуждение и не как очарование женщины, но как то вечное, которое достигается через смерть. Таков мужчина; то, что женщина выходит из себя в мгновенном выражении внутренности, — это не является чем-то некрасивым, и что она вскоре забывает об этом снова — это тоже не является чем-то некрасивым: одно как раз соответствует другому и обе части — женскому естеству и тому, что в повседневности понимают под внутренностью.

Устав от ходьбы, я сел на скамейку, изумленный свидетель того, как солнце — величественный правитель, который уже несколько тысячелетий был героем дня и будет оставаться таковым вплоть до самого последнего, — в своем блистательном уходе бросало преображающий свет на всю округу, в то время как мой взгляд, выходя за окружающую сад стену, всматривался в этот вечный символ вечности — бесконечный горизонт. Для души сон является таким же отдохновением, как и для тела, чтобы она могла истинно продохнуть. В это самое мгновение я обнаружил, к своему изумлению, что деревья, которые скрывали меня от глаз других, скрыли и других от меня, ибо я слышал голос прямо рядом с собой. Это всегда ранило мою стыдливость, если мне приходилось быть свидетелем того, как другой человек выражает свои чувства, твердо веря при этом, что остается незамеченным, потому что есть внутренность чувства, которую приличествует скрывать и которая открывается только для Бога, подобно тому как красота женщины остается сокрытой для каждого и открывается только для возлюбленного, — поэтому я решил удалиться. Однако самые первые слова, которые я услышал, сильно пленили меня, и тогда я испугался, что шум от моего ухода потревожит больше, чем если тихо оставаться на своем месте; я выбрал последнее, и стал теперь свидетелем ситуации, которая, какой бы торжественной она ни была, все же никак не пострадала от моего присутствия. Сквозь листву я видел, что это двое: старик с белыми, как мел, волосами и ребенок, мальчик лет, пожалуй, десяти. Оба были одеты в траур и сидели у свежей могилы, из чего легко было заключить, что их привела сюда недавняя утрата. Почтенный облик старика стал даже еще торжественнее от преображения, вызванного вечерним заревом, и его голос, тихий и все же взволнованный, передавал слова ясно, и к тому же ясно в их внутреннем измерении, которым они обладали у говорящего, время от времени прерывающегося, если голос душили рыдания или настроение пресекалось вздохом. Ибо настроение подобно реке Нигер в Африке: никто не знает ее истока, никто не знает места ее впадения, только ее протяжение известно! Из разговора я узнал, что маленький мальчик — внук старика, а тот, чью могилу они посещали, — отец мальчика. По всей вероятности, вся остальная семья умерла, так как никто не был назван, в чем я также убедился при позднейшем посещении, когда прочитал на плите имена многих умерших; старик говорил с ребенком о том, что у него нет теперь отца и ему больше не на кого положиться, кроме старого человека, который все-таки слишком старый для него и сам жаждет покинуть мир, но что есть Бог на небесах, который является первообразом для всякого отцовства на небесах и на земле, что есть одно имя, в котором заключено спасение, имя Иисуса Христа. Он остановился на мгновение и затем сказал самому себе вполголоса: это утешение должно бы стать для меня чем-то ужасающим, ведь он, мой сын, который лежит теперь погребенный в могиле, смог отвергнуть это! К чему вся моя надежда, к чему вся моя заботливость, к чему вся его мудрость, если теперь его смерть посреди заблуждения должна оставить душу верующего в неопределенности относительно его спасения, должна придать скорби моим сединам на пути в могилу, должна привести верующего к тому, что тот покинет мир в страхе, должна привести старика к тому, что он, как сомневающийся, станет поспешно стремиться к определенности и с унынием оглядываться на оставшегося. После этого он снова говорил с ребенком о том, что есть мудрость, которая хотела бы пролететь мимо веры, что по ту сторону веры есть широкий простор, подобный голубым горам, который кажется целым материком и для глаз смертных выглядит как некая определенность, которая выше, чем вера, но что верующий опасается этого миража точно так же, как опасается миражей мореплаватель, опасается, что это — видимость вечности, в которую смертный не может вступить, но если он пристально всматривается в нее, то утрачивает веру. Он снова замолчал и сказал затем себе вполголоса: чтобы он, мой несчастный сын, дал себя так обмануть! К чему тогда вся его ученость, если он даже не смог сделать себя понятным для меня, если я не мог поговорить с ним о его заблуждении, поскольку оно было слишком высоко для меня! Затем он поднялся, подвел ребенка к могиле и сказал ему голосом, которого я никогда не забуду: «Бедный мальчик, ты всего лишь ребенок, и все-таки скоро ты останешься в мире один; обещаешь ли ты мне в память о твоем умершем отце, который, если бы он мог теперь говорить с тобой, говорил бы именно так и говорит сейчас моим голосом, обещаешь ли ты перед лицом моей старости и моих седин, обещаешь ли ты, ощущая торжественность этого освященного места, перед Богом, чье имя