Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

хочет быть экзистирующим, но опять же таким экзистирующим, который не является субъективным, не пребывает в страсти, да-да, экзистирующим sub specie aetemi — короче, он рассеян. Но тому, что объясняется в рассеянности, нельзя доверять абсолютно — такое объяснение, и в этом я согласен со спекуляцией, является объяснением лишь до известной степени.

Если для спекулянта объяснение парадокса заключается в том, что он снимает его, после чего сведуще знает, что таковой снят, что парадокс, следовательно, не является сущностным отношением сущностной истины к экзистирующему в экстремуме экзистенции, но есть лишь нечто случайное и релятивное по отношению к ограниченным людям, тогда должна быть сущностная разница между спекулянтом и простым человеком, которая приводит в замешательство и подрывает основы всего существования: Богу наносится оскорбление тем, что он получает прихлебателей, промежуточный штаб хороших голов, человечеству наносится обида тем, что не все люди имеют равное отношение к Богу. Выдвинутую ранее благообразную формулу, выражающую разницу между знанием простого человека и знанием мудрого человека о простом, — что разница до ничтожного незначительна, что мудрый знает о том, что он знает, или знает о том, что он не знает то, что знает простой, — эту формулу спекуляция никак не принимает во внимание, она не принимает во внимание также и содержащееся в таком различении равенство между мудрым и простым: они знают одно и то же. Т. е. спекулянт и простой человек никоим образом не могут знать одно и то же, раз уж простой верит в парадокс, а спекулянт знает, что он снимается. Согласно же приведенной формуле, которая чествует Бога и любит людей, разница будет в том, что мудрый одновременно знает о том, что это должен быть парадокс, парадокс, в который он сам верит. Следовательно, они знают сущностно одно и то же, мудрый не знает ничего другого о парадоксе, но он знает о том, что он знает это о парадоксе. Простой мудрый человек будет тогда углубляться в постижение парадокса как парадокса и не будет пускаться в объяснение парадокса, понимая, что таковой не существует. Если бы тогда простой мудрый человек разговаривал с простым человеком о прощении грехов, то последний вполне мог мы сказать: «Но я все же не могу постичь божественное милосердие, которое может простить грехи; чем более живо я верю в это, тем меньше я могу это понять». (Таким образом, оттого, что внутренность веры возрастает, вероятности, кажется, не прибавляется, скорее, наоборот.) На что, однако, простой мудрый человек, пожалуй, сказал бы: «Со мной точно так же, ты знаешь, у меня была возможность посвятить много времени исследованию и размышлению, и все же summa summarum всех этих усилий, максимум, на что я способен, — это то, что я постигаю, что никак иначе быть и не может, что это и должно быть непонятно. Видишь, эта разница не может огорчить тебя или навести на грустные размышления о твоих более тяжелых жизненных обстоятельствах и, возможно, о твоих более скромных способностях, словно бы я обладал неким преимуществом перед тобой. Над моим преимуществом можно и смеяться и плакать, если оно рассматривается как плод учебы. Однако тебе никогда не следует относиться с презрением к этой учебе, равно как и я не раскаиваюсь в ней, потому что мне-то она как раз очень нравится и, посмеявшись над ней, я затем снова с воодушевлением принимаюсь за напряженную работу мышления». И такое признание делается со всей искренностью и не между делом, по случаю, а сущностным образом присутствует в мудром человеке каждый раз, как он занят мышлением. Речь не идет о том, чтобы один раз в год размышлять на предмет того, что нужно всегда благодарить Бога, — это было бы неверным пониманием вышесказанного, как и редкие возбужденные размышления о том, что для Бога все люди сущностно равны, не означают истинного понимания этого равенства, в особенности если чья-то ежедневная работа и хлопоты придают это забвению самым различным образом. Но именно тогда сильнее всего постичь равенство, когда человек сильнее всего отличается, — это благородное благочестие простого мудрого человека.

Много странного, много досадного, много возмутительного сказано о христианстве; но самая большая глупость, которая когда-либо была сказана, — это то, что оно истинно до известной степени. Много странного, много досадного, много возмутительного сказано о воодушевлении, но самая большая глупость, которая была сказана о нем, — это то, что оно есть до известной степени. Много странного, много досадного, много возмутительного сказано о любви, но самая большая глупость, которая была сказана о ней, — это то, что она есть до известной степени. И когда человек проституировал самого себя, говоря так о воодушевлении и любви, когда он выдал тем самым свою глупость, которая, однако же, касается не разума, поскольку коренится как раз в том, что разум становится слишком большим — в том же смысле, в каком болезнь печени имеет свое основание в том, что печень становится слишком большой, — а посему, как заметил другой писатель [258], речь идет о той глупости, которую вбирает соль, утрачивая свою силу, — тогда остается еще один феномен — христианство. Если воодушевление не в состоянии помочь ему порвать с разумом, если любовь не в силах вырвать его из этого рабства, то дайте ему рассмотреть христианство. Дайте ему рассердиться, он все-таки человек, дайте ему отчаяться в том, чтобы когда-либо самому стать христианином, однако же он, быть может, ближе к этому, чем он сам полагает, дайте ему до последней капли крови работать с намерением искоренить христианство, он все-таки человек, — но если он и теперь в состоянии сказать: «оно до известной степени истинно», тогда он дурак. Возможно, кто-то думает, что я содрогаюсь от ужаса, говоря такое, что я должен приготовиться к ужасному наказанию со стороны спекуляции. Никоим образом, спекуляция, пожалуй, и здесь снова будет последовательной и скажет: «Это до известной степени истинно, то, что говорит этот человек, только он не должен на этом останавливаться». Да было бы и странно, если бы такому незначительному человеку, как я, удалось то, что не удалось даже христианству, — привести спекулянта в состояние страсти; а если это так, тогда моя крошечная философия внезапно обретает значение, о котором я и не мечтал. Ведь тот. кто ни холоден и ни горяч[259], является чем-то омерзительным; и как служит стрелку ружье, которое в решающее мгновение дает осечку, вместо того чтобы открыть огонь, точно так же служат и Богу дающие осечку индивидуальности. Если бы Пилат не спросил объективно о том, что такое истина, он никогда