Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

в объяснении и ожидала его, побуждая к дискуссии. Таким же образом и профессор издает основные наброски к системе, рассчитывая тем самым, что сочинение, благодаря рецензированию и широкому обсуждению по истечении более длинного или более короткого времени, сможет выйти в новом, совершенно переработанном виде. Только это второе издание, дождавшись совета и суда умных людей, является истиной, и, таким образом, только спекуляция является истинным и единственным удовлетворительным изданием предварительной истины христианства».

Давайте же тогда с помощью пары примеров разъясним, каким образом спекуляция — именно потому, что она не хочет постичь, что субъективность — это истина, — каким же образом она дослужилась до христианства, которое раз и навсегда является парадоксом и парадоксально в каждом пункте, тогда как пребывающая в имманентности спекуляция, которая является изыманием себя из экзистенции в ходе припоминания, в каждом пункте производит возгонку, которая с помощью особого кунштюка, когда, имея дело с самым решающим (которое ведь и рассчитано на то, чтобы благодаря решению помешать имманентности), не мыслят ничего решающего, используя, однако, выражение решения как фигуру речи, становится языческой реминисценцией, против которой ничего нельзя возразить, если оно прямо порывает с христианством, но можно возразить многое, если оно должно быть христианством.

Положение, что Бог существовал в человеческом облике, родился, вырос и т. д., является, пожалуй, парадоксом sensu strictissimo, абсолютным парадоксом. Но как абсолютный парадокс оно не может быть связано с относительным различием. Относительный парадокс связан с относительным различием между более или менее толковой головой, но абсолютный парадокс, именно потому, что он абсолютный, может быть связан только с абсолютным различием, которое существует между человеком и Богом, он не может быть связан с относительными расхождениями между человеком и человеком, когда один немного головастее, чем другой. Однако абсолютное различие между Богом и человеком в том как раз и состоит, что человек — это единичное экзистирующее существо (и это равным образом касается как самого головастого, так и самого тупого), сущностная задача которого не может поэтому заключаться в мышлении sub specie aeterni, так как сам он, пускай и вечный, до тех пор пока он экзистирует, является все-таки по сути своей экзистирующим, и поэтому сущностным для него должна быть внутренность в экзистенции; Бог же, напротив, — это Бесконечное, и он вечен. Коль скоро я делаю понимание парадокса соразмерным различию между большей и меньшей духовной одаренностью (различию, которое ведь никогда не выходит за рамки человеческого бытия, если только кто-нибудь не оказывается настолько головастым, что становится не только человеком, но к тому же и Богом), мой разговор о понимании показывает ео ipso, что понятое мной является не абсолютным парадоксом, а относительным, так как насчет абсолютного парадокса можно понять только то, что его невозможно понять. «Но тогда спекуляция совершенно не может рассчитывать на то, чтобы постичь его». «Совершенно верно, именно это и говорит парадокс, который лишь отталкивает в направлении внутренности в экзистенции». Вероятно, это имеет свое основание в том, что в объективном плане для экзистирующих существ нет никакой истины, но только лишь аппроксимация, однако в субъективном плане истина обретается для них во внутренности, поскольку решение истины лежит в субъективности.

Современное мифологическое аллегоризируюшее направление[250] безоговорочно дает всему христианству мифологическое объяснение. Такой образ действий является, по меньшей мере, открытым, и каждый может легко судить об этом. Дружба спекуляции — другого рода. Спекуляция на всякий случай страхуется и борется с этим небожеским мифоаллегоризирующим направлением, и продолжает: «Спекуляция, напротив, принимает парадокс, оДнако не останавливается на этом». «Этого и не требуется, потому что если человек, веруя, продолжает крепко держаться парадокса, углубляясь благодаря экзистенции во внутренность веры, то он никогда не останавливается». Спекуляция не останавливается — что этим хотят сказать? Хотят ли этим сказать, что господа спекулянты прекращают быть людьми, единичными экзистирующими индивидуумами, и en famille [251] становятся всякой всячиной? В противном случае они, пожалуй, будут вынуждены остановиться на парадоксе, если он в том как раз и коренится и является выражением того, что вечная сущностная истина относится к экзистирующим с требованием, чтобы они шли дальше и дальше во внутренности веры.

Что это, вообще, должно означать — объяснить нечто? Должно ли объяснение показать, что нечто смутное, о чем спрашивается, является не самим собой, а чем-то другим? Это было бы странное объяснение; я полагал, что благодаря объяснению становится как раз ясным, что то, о чем спрашивается, и есть это определенное нечто, таким образом, что объяснение устраняет не предмет вопроса, но смутность. В противном случае объяснение — это нечто иное, нежели объяснение, а именно — исправление. Объяснение парадокса проясняет, что такое парадокс, и устраняет смутность; исправление устраняет парадокс и проясняет, что это никакой не парадокс; однако последнее — это ведь не объяснение парадокса, но, пожалуй, объяснение того, что нет никакого парадокса. Но если парадокс выступает при совмещении Вечного и экзистирующего единичного человека, объяснение, убирающее парадокс, лишает тогда экзистирующего его экзистирования? И если экзистирующий сам собой или с помощью кого-то другого приходит или подводится наиближайшим образом к тому, что он сам для себя как будто не экзистирует, что он тогда такое? Тогда он рассеян. Следовательно, такое объяснение абсолютного парадокса, согласно которому никакого парадокса нет, разве только до известной степени, что означает, что есть лишь относительный парадокс, такое объяснение не для экзистирующих, а для рассеянных. Да, так все в порядке. Объяснение заключается в том, что парадокс имеет место лишь до известной степени, а посему это в порядке вещей, что такое объяснение имеет место для экзистирующего, который, таким образом, лишь до известной степени является экзистирующим, ибо он забывает это каждое мгновение, а такой экзистирующий и является как раз рассеянным. И ежели тогда кто-то ведет речь об абсолютном парадоксе, который является оскорблением для иудеев, сумасбродством для греков, абсурдом для разума, и обращается со своей речью к спекуляции, то она не будет столь невежливой, чтобы прямо сказать ему, что он сумасшедший, но даст объяснение, которое содержит исправление, и, таким образом, непрямо даст ему понять, что он заблуждался, — так всегда ведет себя высший человеческий дух по отношению к более ограниченному. Это совершенно сократовская манера поведения, единственный несократовский элемент заключался бы в том, что говорящий стоит все-таки ближе к истине, чем объяснение спекуляции, потому что остается та разница, что Сократ вежливым и непрямым образом отнимал неистину у ученика и давал ему истину, тогда как спекуляция, напротив, вежливым и непрямым образом отнимает у ученика истину и дает ему неистину. Однако вежливость остается все же общим моментом. А если