Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

счастливый брак и что девушка обладает тем родом красоты, которая, по всей вероятности, продержится долго, и так сложена, что она, по всей вероятности, родит здоровых и крепких детей. Верить вопреки разуму — это нечто иное, верить же с помощью разума — совершенно невозможное дело, ибо тот, кто верит с помощью разума, ведет речь только о куске хлеба на жизнь и жене, о пашне и волах и о другом тому подобном, что вовсе не является предметом веры, потому что вера всегда благодарит Бога, всегда находится в смертельной опасности, в том столкновении бесконечности и конечности, которое и несет в себе опасность для жизни того, кто сложен из обоих моментов. Поэтому вероятность настолько не мила сердцу верующего, что он больше всего ее боится, так как хорошо знает, что таким образом он начинает терять веру. У веры две задачи: следить за невероятностью и каждое мгновение открывать невероятность, парадокс, чтобы затем удерживать его со страстью внутренности. Обычно это представляют себе таким образом, что невероятное, парадокс — это нечто, к чему вера относится только страдательно, в том смысле, что она будет временно довольствоваться таким отношением, и мало-помалу последнее будет наверняка улучшаться, есть даже такая вероятность.

Что за удивительная, сбивающая с толку магия в речи о вере! Человек должен начать верить, полагаясь на то, что есть вероятность, что все, наверняка, станет лучше. Но таким образом человек получает ввезенную контрабандой вероятность и препятствует самому себе в том, чтобы верить; легко понять, что плодом длительного обладания верой становится тогда то, что человек прекращает верить, вместо того чтобы верить более внутренне, как он, должно быть, полагает. Нет, вера относится самодеятельно к невероятному и парадоксу, она самодеятельна в том, чтобы открывать его и удерживать каждое мгновение, — для того чтобы было возможно верить. Уже для того, чтобы остановиться у невероятного, требуется вся страсть бесконечности и ее собранность, потому что невероятное и парадокс нельзя достичь посредством разумного подсчитывания все более и более сложного. Там, где разум отчаивается, вера уже на месте, для того чтобы сделать отчаяние и вправду решающим, чтобы движение веры не стало одним из моментов в торговом обороте разума. Однако верить вопреки разуму — это мученичество, начинать же прибегать понемногу к помощи разума — это искушение и отступничество. Спекулянт свободен от этого мученичества. То, что он должен много штудировать, в особенности читать много современных книг, все это весьма обременительно, и я это охотно признаю, однако мученичество веры — это все-таки нечто другое.

Больше смерти, больше утраты самого дорого для меня я боюсь тогда сказать о христианстве, что оно истинно до известной степени. Даже если бы я дожил до 70-летнего возраста, если бы я год от года сокращал ночной сон и увеличивал дневную работу, размышляя над христианством, разве могла бы такая малость, как это изучение, дать мне право судить столь надменно о христианстве! Потому что если бы я на основании беглого знакомства с христианством так озлился на него, что стал бы толковать как неистину, это было бы все-таки намного простительнее, намного человечнее. Высокомерие же кажется мне истинно пропащим делом, которое устраняет возможность несущего спасение отношения, — тогда как все-таки возможно, что христианство является истиной.

Это кажется почти серьезным. Если бы я отважился теперь во весь голос объявить, что я пришел в мир для того и призван к тому, чтобы противодействовать спекуляции, что это является моим вершащим суд деянием, тогда как моим профетическим деянием является предсказание неслыханного будущего, в силу чего люди, основываясь на моем громкоголосии и призванности, с уверенностью могли бы положиться на то, что я сказал, то, пожалуй, нашлись бы многие, кто не стал бы считать все это фантастической реминисценцией в голове дурачка, а принял бы это с полной серьезностью. Однако в отношении себя я не могу сказать ничего такого. Решение, с которого я начал, следует рассматривать скорее как случайную затею, и в любом случае это крайне далеко от того, чтобы можно было вести речь о некоем обращенном ко мне зове, напротив, зов, которому я, если угодно, следовал, обращен не ко мне, а к кому-то другому, да и по отношению к таковому нельзя сказать, чтобы это был зов в строгом смысле. Но даже если бы к нему и был обращен некий зов, то я, когда следую ему, все же не призван. Случай совсем простой. Это было четыре года назад, в воскресенье — да, теперь мне, возможно, не поверят, поскольку это снова оказывается воскресенье, однако же, совершенно определенно, что это было воскресенье, приблизительно два месяца спустя после того первого обсуждавшегося воскресенья. Это было позднее; вечерело. А расставание вечера со днем и с тем, кто пережил этот день, — это таинственный разговор, его напоминание подобно заботливому наставлению матери детям прийти вовремя домой, но его приглашение — даже если расставание неповинно в том, что по недоразумению понимается таким образом, — является необъяснимым намеком, как если бы отдохновение было найдено, только если оставаться снаружи, благодаря ночной встрече, не с женщиной, но по-женски с бесконечным, которое дало уговорить себя ночному ветру, однообразно повторяющему самого себя, шарящему по лесу и лугу и вздыхающему, словно он ищет что-то; с бесконечным, которое дало уговорить себя далекому отзвуку тишины в самой себе, словно внявшей чему-то, которое дало уговорить себя возвышающему покою неба, словно бы тот был обретен, дало уговорить себя слышному беззвучию росы, словно бы это было объяснением и освежающим подкреплением бесконечности, подобно плодотворности тихой ночи, понятной лишь наполовину, как полупрозрачность ночной мглы. Вопреки обыкновению я вышел в сад, который зовется садом мертвых, где расставание посетителя вдвойне сложно, поскольку говорить: «еще раз» — бессмысленно, так как последний раз уже миновал и теперь нет никакого основания прекратить расставание, если к нему приступают после того, как последний раз миновал. Большинство уже разошлось по домам, только один исчез между деревьев: избегая всех, он не мог радоваться встрече, ибо искал мертвого, не живого; и всегда ведь в этом саду царит прекрасное соглашение между посетителями: сюда приходят не для того, чтобы видеть и быть увиденными, но один посетитель избегает другого. Здесь никто не нуждается в обществе, по меньшей мере — в словоохотливом друге, здесь, где все красноречиво, где мертвый окликает кого-нибудь короткой фразой, выгравированной на его могиле, — не так, как пастор, который пространно разглагольствует в своей проповеди на предмет этого выражения, но как молчаливый человек, который говорит лишь его, но говорит со страстью, словно мертвый должен был бы