Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

экстраординарных случаях он вел бы себя так, как ведут себя люди, когда, оказавшись в обществе, не знают, как нужно есть сервированное блюдо: он стал бы разведывать вокруг, пока не увидит, как другие это делают, и т. д. Такой человек мог бы, вероятно, знать очень многое, он даже мог бы, вероятно, знать наизусть систему, жить в христианской стране, знать, как наклонять голову каждый раз, как произносится имя Божье, мог бы, вероятно, также видеть Бога в природе, если бы он был в обществе с другими людьми, которые видят Бога в природе, — короче, он мог бы быть приятным членом общества и все-таки пребывать в заблуждении в силу прямого отношения к истине к этическому, к Богу. Если бы кто-то, в качестве эксперимента, изобразил такого человека, то это была бы сатира на человеческое бытие. Ведь именно богоотношение делает человека человеком, а ему как раз этого и недоставало, хотя все, не раздумывая, считали бы его действительным человеком (поскольку того, что внутренности недостает, прямо не видно), несмотря на то что он был бы скорее марионеточной фигурой, которая, обманывая, воспроизводила бы все внешнечеловеческое — даже завел бы жену и ребенка. В конце жизни тогда следовало бы сказать, что лишь одно прошло мимо него: он не обратил внимания на Бога. Если бы Бог допускал прямое отношение, он бы наверняка обратил внимание. Если бы Бог, таким образом, принял облик редкой, невероятно огромной зеленой птицы с красным клювом, которая сидит на верхушке дерева и, возможно, даже свиристит каким-то невероятным образом, тогда у этого члена общества наверняка открылись бы глаза и он мог бы в первый раз в своей жизни быть первым. В этом и состоит язычество: в прямом отношении Бога к человеку, подобном тому как относится нечто поразительное к изумленному. Но истинное отношение духа к Богу, т. е. внутренность, обусловлено прежде всего прорывом интериоризации, который соответствует той божественной хитрости, что Бог не имеет ничего, ничего поразительного, да-да, он в такой степени далек от того, чтобы быть поразительным, что он просто невидим, так что совсем не приходит в голову, что он здесь, тогда как его невидимость — это его вездесущность. Однако вездесущий — это же тот, кого везде видят, как, например, полицейского; как обманчиво тогда, что вездесущий узнается именно по тому, что он невидим[265], единственно лишь по этому, ибо его видимость означала бы аннулирование вездесущности. Такое отношение между вездесущностью и невидимостью подобно отношению между таинством и откровением: таинство — это выражение того, что откровение является откровением в более строгом смысле, таинство — это как раз единственное, по чем его можно узнать, ибо в противном случае откровение становится чем-то вроде вездесущности полицейского. — Если Бог откроется в человеческом образе и обеспечит прямое отношение благодаря тому, например, что примет образ человека в шесть локтей [266] высоты, тогда тот, рассматриваемый в качестве эксперимента, почтенный член общества и отменный стрелок, наверняка обратит на него внимание. Однако истинное отношение духа, если Бог не хочет обманывать, требует как раз, чтобы образ совсем не имел ничего поразительного, так что член общества должен будет сказать: здесь совершенно не на что смотреть. Если Бог совсем не имеет ничего поразительного, тогда наш член общества, вероятно, заблуждается, совсем не обращая на него внимания. Однако же в этом нет вины Бога, и действительность обмана — это к тому же постоянная возможность истины. Но если Бог имеет нечто поразительное, то он обманывает в том смысле, что человек становится внимательным к неистине, и такая его внимательность является одновременно невозможностью истины. — В язычестве прямое отношение является идолопоклонством, в христианстве же каждый знает, что Бог не может показываться таким образом. Однако это знание никоим образом не является внутренностью, и в христианстве с тем, кто знает его наизусть, вполне может случиться так, что он останется совершенно «без Бога в мире» [267], чего не случалось в язычестве, ибо там все-таки имело место неистинное отношение идолопоклонства. Конечно же, идолопоклонство — это печальный суррогат, но намного хуже, когда такая вещь, как «Бог», вообще исчезает.

Итак, даже Бог не относится прямым образом к производному духу (и в этом — чудо творения: не производить нечто, что было бы ничем перед творцом, но произвести нечто такое, что чем-то является и что в истинном богопоклонении может использовать это для того, чтобы самому стать ничем перед Богом), еще в меньшей степени один человек может относиться таким образом к другому, оставаясь в истине. Природа, тотальность творения — это деяние Бога, и все же там нет Бога, но внутри в единичном человеке есть возможность (а он по своей возможности есть дух), которая пробуждается во внутренности для богоотношения, и тогда возможно видеть Бога повсюду. Чувственные различия между великим, изумительным, вопиющий к небесам Superlativ южной нации — все это регресс к идолопоклонству по сравнению с духовным отношением внутренности. Разве это не то же самое, как если бы писатель написал 166 фолиантов и читатель читал бы их и читал, подобно тому как люди смотрят и смотрят на природу, не обнаруживая, что значение этого огромного труда заключено в самом читателе, потому что изумление насчет множества томов и насчет того, что на странице 500 строк, которое подобно изумлению по поводу того, как велика природа и сколь бесчисленны имеющиеся виды животных, — это ведь не понимание.

Между одним духом и другим немыслимо прямое отношение в отношении к сущностной истине; если такое отношение допускается, это собственно означает, что одна сторона прекратила быть духом, о чем не думает иной гений, который и помогает людям en masse вникнуть в истину, и достаточно добродушен, чтобы полагать, что одобрение, готовность слушать, подписаться своим именем и т. д. означают принятие истины. Способ, каким принимается истина, важен точно так же, как и истина, и из них обоих даже важнее; и будет мало помощи от того, что кто-то убедит миллионы людей принять истину, если они как раз самим способом принятия переводятся в неистину. И поэтому всякое добродушие, всякие уговоры, всякий торг, всякая прямая привлекательность благодаря собственной персоне при рассмотрении того, что некто так сильно страдает за дело, что некто проливает слезы над людьми, что некто так воодушевлен и т. д., — все в таком роде является превратным пониманием, фальшью по отношению к истине, посредством которой, в соответствии с имеющимися способностями, «энному» числу людей помогают получить видимость истины.

Смотрите, Сократ был учителем в области этического, но он был внимателен к тому, чтобы между учителем и учеником