Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

так же, то подобное воззрение на жизнь оставалось по существу тайной, или сущностной тайной, так как его невозможно было сообщить прямо; самое большее, что он мог сделать, — это негативно, с помощью искусства майевтики способствовать кому-то другому в том же самом. Все субъективное, что в силу своей диалектической внутренности не поддается прямой форме выражения, — это сущностная тайна.

Форма такого сообщения в своем неисчерпаемом искусстве соответствует собственному отношению экзистирующего субъекта к идее и воспроизводит это отношение. Чтобы прояснить сказанное в форме эксперимента, не решая, действительно ли кто-нибудь, экзистируя, сознавал за собой это или же нет, т. е. экзистировал так или нет, я хочу обрисовать экзистенциальное отношение.

2. Экзистирующий субъективный мыслитель в своем экзистенциальном отношении к истине столь же негативен, сколь и позитивен, обладает комизмом в той же мере, в какой по самой своей сути обладает пафосом, и постоянно находится в становлении, т. е. он — стремящийся

Так как экзистирующий субъект экзистирует (а это ведь жребий каждого человека, за исключением тех объективных, у которых местом бытия является чистое бытие), он находится, конечно, в становлении. Поскольку же его сообщение по форме должно сущностно согласовываться с его собственной экзистенцией, его мысль должна соответствовать форме экзистенции. Нынче каждый благодаря Гегелю знаком с диалектикой становления. Чередование бытия и небытия (все же несколько неясное определение, поскольку само бытие — это континуальное в чередовании) в становлении выступает позднее как негативное и позитивное.

В наше время довольно часто услышишь разговоры о негативном и о негативных мыслителях, по этому поводу часто слышатся проповеди тех, кто считает себя позитивными, и их благодарения Богу и Гегелю за то. что они непохожи на тех негативных, но стали позитивными. В том, что касается мышления, позитивное может быть отнесено к следующим определениям: чувственная достоверность, историческое знание, спекулятивный результат. Однако такое позитивное является как раз неистинным. Чувственная достоверность — это обман (ср. греческий скептицизм и целокупное представление в новейшей философии, из которого можно весьма многому научиться); историческое знание — это иллюзия (потому что это — аппроксимативное знание); а спекулятивный результат — наваждение. Это позитивное как раз не выражает состояния познающего субъекта в экзистенции, и потому оно касается фиктивного объективного субъекта, а смешивать себя с таковым значит оказаться в дураках, быть одураченным. Каждый субъект — это экзистирующий субъект, и это должно существенно выражаться во всем его познании и выражаться в качестве того, что препятствует иллюзорному завершению познания в чувственной достоверности, историческом знании, иллюзорном результате. В историческом знании субъект много чего узнает о мире, ничего — о самом себе, он постоянно вращается в сфере аппроксимативного знания, воображая себе, между тем, что благодаря своей мнимой позитивности он будет обладать достоверностью, однако же таковая имеется только в бесконечности, в которой субъекту как экзистирующему не может быть места, но к которой он постоянно приближается. Ничто историческое не может стать для меня бесконечно достоверным, за исключением того, что я существую (что снова-таки не может стать бесконечно достоверным для какого-то другого индивидуума, который, в свою очередь, с бесконечной достоверностью знает о своем собственном существовании), что не является чем-то историческим. Спекулятивный результат — иллюзия в той мере, в какой экзистирующий субъект хочет мысленно абстрагироваться от того, что он — экзистирующий, и быть sub specie aeterni.

Поэтому у негативных постоянно есть одно преимущество — они имеют нечто позитивное, а именно то, что они внимательны к негативному; позитивные же совсем ничего не имеют, так как пребывают в заблуждении. Как раз потому, что негативное присутствует в существовании и присутствует повсеместно (поскольку существование, экзистенция, постоянно находится в становлении), единственное спасение от него — это быть все время внимательным к нему. Получая позитивные гарантии, субъект как раз и оказывается одураченным.

Негативность, которая есть в существовании, или, вернее, негативность экзистирующего субъекта (которую его мышление должно сущностным образом передать в адекватной форме), основывается в присущем субъекту синтезе: в том, что он — экзистирующий бесконечный дух. Бесконечность и вечное — это единственная определенность, но поскольку она имеет место в субъекте, она имеет место в существовании, и поэтому первым выражением такой определенности является ее обманчивость и то немыслимое противоречие, что вечное становится, что оно возникает.

Дело тогда заключается в том, чтобы мышление экзистирующего субъекта имело форму, в которой он мог бы это передать. Высказывая это прямо, он говорит как раз нечто неистинное, потому что в прямом высказывании обманчивость упускается; таким образом, форма сообщения оказывается препятствием — это подобно тому, как язык эпилептика произносит искаженное слово, даже если в нашем случае говорящий, возможно, и не замечает привносимого им искажения с такой же ясностью, как эпилептик. Приведем пример. Экзистирующий субъект вечен, но как экзистирующий он временен. Обманчивость бесконечности состоит в том, что каждое мгновение присутствует возможность смерти. Вся позитивная надежность становится, таким образом, подозрительной. Если я не осознаю это каждое мгновение, мое позитивное доверие к жизни оказывается сплошным ребячеством, невзирая на то, что оно стало спекулятивным, особо почитаемым на систематических высотах[96]; но если я начинаю осознавать это, тогда мысль о бесконечности оказывается настолько бесконечна, что она как будто бы превращает мою экзистенцию в исчезающее ничто. Каким же образом экзистирующий субъект передает эту свою мысль-экзистенцию? Каждый человек знает, что с экзистированием дело обстоит именно таким образом, но позитивные знают это позитивно, т. е. они этого совершенно не знают, — однако, разумеется, они же заняты еще и всей всемирной историей. Раз в году, по какому-нибудь торжественному случаю, их настигает эта мысль, и они в форме заверения говорят, что это так. Однако то, что они отмечают это только один раз при некоем торжественном случае, вполне выдает, что они чрезвычайно позитивны, а то, что они говорят это с надежной гарантией, показывает, что, говоря это, они сами не знают, что говорят, почему они и могут в следующее же мгновение снова забыть об этом. Именно по отношению к таким негативным мыслям обманчивая форма является единственно адекватной, потому что прямое сообщение покоится в надежности континуальности, тогда как обманчивое существование, напротив, когда я его постигаю, изолирует меня. Тот, кто уделяет этому внимание, кто, довольствуясь тем, чтобы быть человеком, имеет достаточно силы и праздности, чтобы не пожелать быть обманутым ради получения разрешения шпрэхать о всей всемирной истории, будучи при этом восторженно принят единомышленниками и осмеян существованием, — тот избегает прямого высказывания. Как известно, Сократ был лентяем, которому не было дела ни до всемирной истории, ни до астрономии (последнюю, как рассказывает Диоген, он бросил, и если он позднее иногда застывал, вперившись перед собой взглядом