Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

отказывают, он рассчитывает на перемену в будущем поколении — так он уверен. Эта уверенность имеет нечто общее с независимостью, которая независимо от мира нуждается в мире как свидетеле своей независимости, для того чтобы быть убежденной в том, что независимость имеет место.

Форма сообщения — это нечто другое, чем выражение сообщения. Когда мысль находит верное выражение в слове — что достигается посредством первой рефлексии, — тогда приходит вторая рефлексия, которая касается собственного отношения сообщения к сообщателю и воспроизводит собственное отношение экзистирующего сообщателя к идее. Позвольте еще раз привести пару примеров, ведь у час достаточно времени, ибо то, что я пишу, — это ведь не долгожданный последний §, которым заканчивается система. Итак, предположим", что кто-то захотел сообщить следующее убеждение: истина — это внутренность, нет никакой объективной истины, но усвоение является истиной; предположим, он обладает необходимым вдохновением и пылом, чтобы сказать это, ибо, услышав его, люди были бы спасены; предположим, что он говорит это при каждом удобном случае, и его речь захватывает не только тех, кого легко вогнать в пот, но также и закаленных людей, — что тогда? Тогда нашлось бы, пожалуй, несколько работников, без дела стоявших на базаре, которые первыми взялись за поручение идти работать на виноградники[92] — возвещать всем это учение. И что тогда? Тогда этот некто сам себе противоречил бы еще больше, а он ведь противоречил себе с самого начала, потому что уже воодушевление и пыл, необходимые для того, чтобы это могло быть сказано и услышано, были недоразумением. Главным ведь было стать понятным, а внутренность понимания заключалась бы именно в том, чтобы единичный индивидуум понимал это через самого себя. Он же привел все к тому, что получил глашатая, а глашатай внутренности — это весьма достопримечательный зверь. Для того чтобы действительно сообщить подобное убеждение, нужны искусство и самообладание; самообладание, достаточное для того, чтобы постигать внутри себя, что главное — это богоотношение единичного человека и что хлопотливость кого-то третьего означает недостаток внутренности и изобилие приветливой глупости; искусство, достаточное для того, чтобы неисчерпаемо, как была бы неисчерпаема внутренность, варьировать дважды отрефлексированную форму сообщения. Чем больше искусства, тем больше внутренность; да, если бы он обладал большим искусством, он мог бы даже охотно сказать, что пользуется им, будучи уверен в том, что в следующее же мгновение сможет застраховать внутренность сообщения, поскольку бесконечно озабочен тем, чтобы сохранить свою собственную внутренность, а такая забота спасает озабоченного ею от любой позитивной болтовни. — Предположим, что кто-то захотел сообщить, что не истина есть истина, но что путь — это истина, т. е., что истина есть только в становлении, в процессе усвоения, что, следовательно, нет никакого результата; предположим, он был филантропом, который обязательно должен был известить об этом людей; предположим, что он избрал превосходный кратчайший путь — сообщить это в прямой форме в Addresseavisen[93], чем он, бесспорно, завоевал массу сторонников, между тем как этот искусный метод, несмотря на все усилия с его стороны, так и оставил нерешенным вопрос, помог ли он какому-нибудь человеку, — что тогда? Да, тогда его высказывание стало бы именно результатом. — Предположим, что кто-то захотел сообщить, что всякое реципирование есть продуцирование; предположим, что он повторял это предложение так часто, что оно даже стало использоваться как образец для чистописания, тогда он, конечно, получил подтверждение своему положению. — Предположим, что кто-то захотел сообщить убеждение, что богоотношение человека — это тайна; предположим, что сообщающий был, право, очень приятный человек, настолько расположенный к другим людям, что заявленный тезис не мог не выйти из него наружу; предположим, что у него было все-таки достаточно разума, чтобы заметить некоторое противоречие в том, что он сообщил это прямо и, следовательно, сообщил это, невзирая на обет молчания, — что тогда? Тогда он должен или признать, что ученик был мудрее учителя, что ученик действительно мог хранить молчание, а учитель нет (совершенно превосходная сатира на учительство!), или же обрести счастье во всякой галиматье, так чтобы уж совершенно не обнаруживать никакого противоречия. Удивительное дело с этими приятными людьми: есть все-таки нечто очень трогательное в том, что подобное непременно должно выйти из них наружу, и вместе с тем — нечто крайне самонадеянное в том, чтобы верить, что другой человек в своем богоотношении нуждается в чьей-то помощи, так, как будто бы Бог сам не мог помочь себе и такому человеку. Однако это требует небольшого напряжения — экзистируя, удерживать мысль, что мы ничто перед Богом, что все наши усилия — это просто шутка; это действует немного дисциплинирующе — уважать каждого человека настолько, чтобы не сметь прямо вмешиваться в его богоотношение, — отчасти потому, что нужно в должной мере иметь дело со своим собственным, отчасти потому, что Бог недружен с любопытством.

Везде, где в познании важно субъективное, где, следовательно, главным является усвоение, там сообщение — это произведение искусства, оно дважды отрефлексировано, и его первейшая форма составляет как раз ту хитрость, что субъективности должны богобоязненно держаться отдельно друг от друга и не сливаться вместе в объективности. Это прощальное слово объективности в адрес субъективности.

Обычное сообщение, объективное мышление, не имеет тайн, только дважды отрефлексированное субъективное мышление имеет тайны, т. е. все его сущностное содержание — это по существу тайна, потому что его невозможно сообщить прямо. В этом смысл тайны. То, что познание не может быть высказано прямо, поскольку сущностное в нем — именно усвоение, выливается в то, что познание остается тайной для каждого, кто точно так же дважды не отрефлексирован в самом себе; однако тот факт, что это является сущностной формой истины, означает, что эта истина никак иначе [94] сказана быть не может. Поэтому если кто-то желает сообщить ее прямо, то он просто глуп, и если кто-то будет требовать сделать это, то он тоже глуп; против такого обманчивого, искусного сообщения обычная человеческая глупость прокричала бы: это эгоизм. Если бы глупость тогда победила и сообщение стало прямым, то глупость выиграла бы именно в том плане, что сообщатель стал таким же глупым.

Можно различать сущностную и случайную тайну. Например, случайная тайна — то, что было сказано на тайном государственном совете, до тех пор пока это еще не стало кому-либо известно; само высказывание в данном случае может быть понято прямо, как только оно становится известным. Случайная тайна, например, когда никто не знает, что произойдет в таком-то году, потому что когда нечто уже произошло, оно может быть понято прямо. Напротив, когда Сократ посредством своего демона[95] изолировал себя от любой связи и, например, posito полагал, что каждому следует поступать точно