Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

в том, что только тогда, когда объективная истина твердо стоит на ногах, субъект готов к тому, чтобы вступить в нее. В этом видна как раз молодость (каковой старый Грундвиг ведь и хвастался), которая не имеет никакого понятия о той маленькой хитроумной сократовской тайне, что узловым моментом[58] является именно отношение субъекта. Если истина — это дух, то истина — это интериоризация, а не непосредственное и в высшей степени непринужденное отношение непосредственного Geist’a[59]к сумме неких положений, пускай даже это отношение, создавая новую путаницу, назовут теперь самым решительным выражением субъективности: верой. Неотрефлексированность всегда направлена наружу, туда-к, по отношению к чему-то, ее направленность связана со стремлением к цели, к чему-то объективному; сократовская тайна — которая, если конечно христианство не должно быть бесконечным регрессом, лишь в христианстве может обрести бесконечный характер благодаря более глубокой внутренности, — состоит в том, что движение направлено вовнутрь, что истина — это превращение субъекта в себе самом. Гений, предвещающий Греции ни с чем не сравнимое будущее[60], просто не знает гречества. Что следовало бы порекомендовать в этой связи, так это изучение греческого скептицизма. Там превосходно научаются тому — чтобы понять это, требуются время, упражнения и дисциплина (трудный путь ради свободных и смелых речей!), — что чувственная достоверность, не говоря уже об исторической достоверности, является недостоверностью, одной аппроксимацией, что позитивное и непосредственное отношение к такой достоверности — это лишь негативное.

Первая диалектическая трудность, возникающая в связи с Библией, состоит в том, что она является историческим документом и что, поскольку она должна быть оплотом, начинается вводное аппроксимирование и субъект в силу рассеивания заключается в скобки, окончания коих можно ждать целую вечность. Новый Завет — это нечто прошедшее и, таким образом, в более строгом смысле, нечто историческое. Это как раз и сбивает с толку, препятствуя тому, чтобы сделать проблему субъективной, а не рассматривать ее объективно, из-за чего она никогда и не возникает. — На этой трудности были сосредоточены Философские крохи в гл. 4 и 5, проводя различие между учеником-современником[61] и последним учеником, которых, как предполагается, разделяет 1800 лет. Здесь важно, чтобы проблема (то противоречие, что Бог существовал в человеческом облике) не была перепутана с историей проблемы, т. е. с summa summarum мнений и т. д., за 1800 лет.

Экспериментируя таким вот образом, Крохи выдвинули проблему. Трудность с Новым Заветом как чем-то прошедшим, кажется, устраняется теперь в силу обращения к церкви, являющейся, конечно же, чем-то настоящим.

В этом пункте теория Грундвига имеет свою заслугу. Особенно хорошо, с изрядным юридическим остроумием, это было развито Линдбергом: что церковь отрезает прочь одно за другим все доказательства, которые были необходимы в связи с Библией, поскольку таковая есть нечто прошедшее, тогда как церковь — это то, что существует здесь и сейчас, это настоящее. Требовать от нее доказательства того, что она существует, говорит Линдберг, — это нонсенс, это все равно что требовать от живого человека доказательства того, что он существует[62]. В этом Линдберг совершенно прав, и его заслугой являются непоколебимость и проясняющая уверенность, с которыми он твердо придерживается своих позиций.

Итак, церковь существует здесь и сейчас; от нее (как существующей в настоящем, как современной спрашивающему, в силу чего за проблемой сохраняется соразмерность современности) можно узнать, что является по существу христианским, ибо это-то как раз и известно церкви.

Правильно. Однако в этом пункте и Линдберг не смог удержать вопрос (а я охотнее желал бы иметь дело с диалектиком, предоставив Грундвигу «ни с чем не сравнимое»). Как раз после того, как о церкви было сказано, что она существует здесь и сейчас и что у нее можно узнать, что является христианским, относительно этой, существующей в настоящем, церкви опять же было сказано, что она — апостольская, что она та же самая церковь, которая существовала на протяжении восемнадцати столетий. Предикат «христианская», следовательно, больше, чем предикат «настоящая»; предицированное как настоящее указывает на прошедшесть и, значит, на историчность всецело в том же самом смысле, как и в случае с Библией. Теперь вся заслуга превращается в ничто. Единственное историческое, которое выше, чем доказательство, — это современное существование, всякое же определение прошедшести требует доказательства. Если, таким образом, человеку скажут: докажи, что ты существуешь, — то он будет совершенно прав, ответив: это нонсенс. Зато если он скажет: я, тот, кто существует здесь и сейчас, существовал более 400 лет и являюсь по существу тем же самым, — то спрашивающий будет прав, сказав, что здесь требуется доказательство. Странно, что такой старый диалектик, как Линдберг, который как раз способен придать вопросу максимальную остроту, не заметил этого.

В то самое мгновение, когда с помощью живого слова устанавливают континуальность, вопрос всецело переносится на то самое место, которое он занимал в теории Библии. С возражениями дело обстоит точно так же, как с домовым: если человек переселяется, то вместе с ним переселяется и домовой. Лишь на мгновение может возникнуть обманчивое впечатление благополучия. Благодаря внезапному изменению плана операции — если к тому же человек оказывается таким счастливчиком, что никто не нападает на новый оборонительный рубеж, — такой гений, как Грундвиг, легко может обрести счастье во мнении, что теперь, с помощью его ни с чем не сравнимого открытия, все хорошо. Между тем, если на теорию церкви посыпятся удары, которые ей придется выдерживать точно так же. как это должна была делать Библия, если контраргументы станут посягать на ее жизнь, что тогда? Тогда здесь снова и совершенно последовательно (ибо любой другой способ действий уничтожит саму теорию церкви и переместит проблему в субъективность, откуда она на самом деле и родом, что объективный Грундвиг, однако, отказывается принимать) потребуется вводная наука, которая должна будет доказать исконность вероисповедания, его однозначность повсюду и в любой момент на протяжении восемнадцати столетий (при этом критическая работа натолкнется на трудности, о которых теория Библии даже не знала) [63], и, таким образом, все запылится в окружении старых книг. Живое слово не помогает; разумеется, оно не поможет и в том. чтобы указать на это Грундвигу. Поэтому происходящее связано не с надеждой, а скорее с безнадежностью. Живое слово возвещает о существовании церкви. Правильно, этого сам сатана не может ни у кого отнять; но живое слово не возвещает, что церковь существовала пятнадцать столетий, оставаясь по своей сути той же самой, что она существовала в совершенно неизменном виде и т. д.; это может понять даже юнец в диалектической работе. Непосредственному, недоказуемому существованию того, что современно как нечто настоящее, живое слово соответствует как выражение существования; однако