Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

страстному интересу к нему (а первое может быть только во втором) есть толика важности, бесконечной важности, или наоборот: отчаяние по поводу противоречия как раз научит, что на этом пути невозможно продвигаться дальше.

И все-таки продолжают идти в этом направлении. Одно поколение за другим сошли в могилу; появились новые затруднения, они были преодолены, затем появились другие затруднения. По наследству от одного поколения к другому передается иллюзия, что метод верен, просто высокоученым исследователям еще никак не выпадало счастье и т. д. Все, кажется, чувствуют себя хорошо, все становятся более и более объективными. Личная страстная бесконечная заинтересованность субъекта (которая является возможностью веры, и следом за ней вера, форма вечного блаженства, а затем и вечное блаженство) все больше и больше исчезает, поскольку решение отложено, и отложено как результат, прямо результирующий из научной работы исследователя. Это означает, что проблема вообще не возникает; люди стали слишком объективными, чтобы иметь вечное блаженство, ибо таковое находит себе место как раз в бесконечной личной страстной заинтересованности, именно от нее и отказываются, чтобы стать объективными, из нее дают себя выманить, будучи одураченными объективностью. С помощью пасторов, которые временами выказывают ученость, община пронюхивает об объективности. Верующая община становится в итоге неким титулованием, так как община делается объективной, единственно глядя на пасторов и предвидя неслыханный результат, и т. д. Но вот на христианство набрасывается враг. Диалектически он подготовлен столь же хорошо, как и исследователи и отлынивающая община. Он нападает на какую-нибудь книгу из Библии, на целый ряд книг. Мгновенно обрушивается хор спасателей и т. д, и т. п.

Вессель[37] сказал, что он сторонится давки: итак, это не дело для автора пьесы — врываться со своим почтительным прошением по поводу некоторых диалектических рассуждений, он лишь становится собакой в игре в кегли; это не дело также для совершенно голого диалектика — вступать в научные дебаты, где, несмотря на весь талант и ученость pro et contra, вопрос о том, что же представляет собой предмет спора, в последней инстанции решается все-таки не диалектическим образом. Если это чисто филологический спор, тогда ученость и талант следует почитать с тем восхищением, которого они заслуживают, но в таком случае это не имеет никакого отношения к вере. Ежели на этот счет все-таки имеются какие-то задние мысли, давайте выведем их на передний план, чтобы продумать со всем диалектическим спокойствием. Тот, кто защищает Библию, имея при этом в виду веру, должен прояснить самому себе, выходит ли в результате всей его работы — если таковая оправдала его самые лучшие ожидания — нечто именно в этом отношении, с чем он не станет сидеть в скобках своей работы и не будет забывать поверх ученых сложностей решающую диалектическую клаудатуру[38]. Подобным же образом и тот, кто нападает, должен дать ответ — если его нападению удалось получить широкий размах, — выходило ли в результате что-либо иное, помимо филологического результата или, в крайнем случае, победы в споре e concessis, где, нужно заметить, можно все потерять другим способом, если двустороннее соглашение является фантомом.

Таким образом, чтобы диалектическое могло вступить в свои права и без всяких помех лишь мыслить мысли, давайте признаем сначала одно, а затем другое.

Итак, я принимаю, что по поводу Библии удалось доказать то, что когда-либо мог желать доказать любой ученый теолог в свое самое счастливое мгновение. Эти книги принадлежат к канону, эти и никакие другие, они аутентичны, целостны, авторы заслуживают доверия, — вполне можно сказать, что дело обстоит таким образом, как если бы каждая буква была инспирирована (большего уже сказать нельзя, так как инспирация является предметом веры, она качественно диалектична и не может быть достигнута посредством высчитывания). Отныне нет ни следа противоречия в священных книгах. Если же мы, предположим, будем осмотрительны и раздастся хотя бы одно слово о чем-то подобном, то в этом месте снова должны появиться скобки и филолого-критическая хлопотня суетливо уведет кого-то прочь с этого пути. В принципе, это лишь диетическая осмотрительность, отказ от всякого научного промежуточного положения, которое раз, два, три — и может выродиться в столетние скобки и которое здесь необходимо, чтобы дело было простым и легким. Может быть, это не столь и легко, и подобно тому как человек идет на риск, куда бы он ни шел[39], так и диалектическое развитие идет повсюду на риск, подвергая себя опасности войти в скобки. Это происходит как в большом, так и в малом, и то, что делает диспуты такими скучными для слушающего их стороннего человека, заключается в том, что уже при втором заходе диспут оказывается внутри скобок и далее все с большей и большей горячностью продолжает придерживаться этого извращенного направления, прочь от подлинного предмета дискуссии. Поэтому его используют как фехтовальный прием, чтобы слегка уколоть противника и увидеть, кто же перед тобой: тот, кто диалектически парирует удар, или скобочный беглец[40], который — гип! — и пускается в галоп, как только дело касается заключенного в скобки. Много ли найдется людей, у которых вся человеческая жизнь не прошла таким образом, что, начиная с ранней юности, не переставая, вращалась в скобках. Однако же, я прекращаю эти морализирующие и нацеленные на общее благо рассуждения, с помощью которых я пытался лишь немного восполнить недостаток в своей историко-критической дееспособности. Итак, принято, что все, касающееся Священного Писания, находится в полном порядке, — что теперь? Стал ли теперь тот, кто не имел веры, к ней ближе хотя бы на один-единственный шаг? Нет, ни на один. Потому что вера не может быть результатом прямого научного рассмотрения, равно как и непрямого; наоборот, в этой объективности утрачивают бесконечную личную страстную заинтересованность, которая является условием веры, тем ubique et nusquam, где может возникнуть вера. — Обрел ли тот, кто имел веру, нечто в отношении силы и крепости веры? Нет, даже самую малость; наоборот, в этом пространном знании, в этой достоверности, которая лежит у дверей веры и жаждет ее, он скорее поставлен в такое угрожающее положение, что ему потребуется больше усилий, больше страха и трепета, чтобы не впасть в искушение и не спутать знание с верой. В то время как до сих пор вера имела в недостоверности полезного воспитателя, в достоверности она получила бы своего опаснейшего врага. Ведь если страсть убирается, то веры больше нет, а достоверность и страсть несовместимы. Разъясним это, проведя одну параллель. Тот, кто верит, что существует Бог и провидение, тому легче тем самым (сохранять веру), легче благодаря определенному обретению веры (а не воображения) в