Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» - Серен Кьеркегор

рассматривается как исторический акт, то дело заключается в том, чтобы получить совершенно надежные сведения относительно того, что же это собственно такое — христианское учение. В случае если бы исследующий субъект был бесконечно заинтересован в своем отношении к такой истине, он как раз отчаялся бы, ибо нет ничего более легкого для понимания, чем то, что в отношении к историческому даже самая высокая достоверность является все-таки только аппроксимацией, а одной аппроксимации слишком мало, чтобы построить на ней свое блаженство, и она столь неоднородна с вечным блаженством, что никакой общей суммы на выходе быть не может. Если же, напротив, исследующий субъект заинтересован сугубо исторически (будет ли он при этом выступать как верующий, который одновременно бесконечно заинтересован в истине христианства — в силу чего вся его устремленность легко может вовлечь его в разнообразные противоречия, — или же занимать внешнюю позицию в качестве неверующего, однако же без какого-либо страстного негативного решения на этот счет), то он принимается за работу, за широкомасштабные штудии, куда и он сам тоже вносит новый вклад, вплоть до своих 70 лет; за четырнадцать дней до своей смерти он ожидает как раз нового сочинения, которое должно пролить свет на одну из сторон в его размышлениях. Подобное объективное состояние души — в том случае если его противоположность не является эпиграммой на него, — является эпиграммой на непокой бесконечно заинтересованной субъективности, которая все-таки хотела бы получить ответ на вопрос, касающийся решения относительно ее вечного блаженства, и в любом случае, вплоть до самого последнего мгновения, ни за какую награду не посмела бы отказаться от своего бесконечного интереса.

Когда вопросы об истине христианства или вопросы о том, что такое христианская истина и что ею не является, задаются в историческом ключе, в качестве решающего документа сразу же выступает Священное Писание. Поэтому историческое рассмотрение концентрируется в первую очередь вокруг Библии.

1. Священное Писание

Для исследователя дело заключается здесь в том, чтобы обеспечить себе максимально возможную достоверность; для меня же, напротив, суть не в том, чтобы показать знания или то, что я ничего не знаю. Для моих размышлений важнее — таково мое понимание и напоминание, — что, даже обладая самой грандиозной ученостью и выносливостью, и даже если бы головы всех критиков сидели на одной шее, никто и никогда не заходит все же дальше аппроксимации и что есть существенное несоответствие между ней и личной бесконечной заинтересованностью в своем вечном блаженстве [30].

Если Писание рассматривается как надежный оплот, который решает, что является христианским, а что — нет, то дело заключается в том, чтобы историко-критически обезопасить Писание [31] [32].

Тогда предметом обсуждения становится принадлежность отдельных сочинений к канону, их аутентичность, целостность, аксиопистия[33] авторов, а в качестве догматической гарантии выдвигается инспирация [34]. Если подумать о работе англичан над туннелем[35]: о чудовищном напряжении сил и о том, как ничтожный случай может на долгое время расстроить весь замысел, — то можно получить адекватное представление об этом критическом предприятии в целом. Сколько времени, сколько стараний, сколько прекрасных талантов, сколько исключительных познаний были затребованы и использовались из поколения в поколение для этой чудо-работы. И все-таки одно маленькое диалектическое сомнение, касающееся предпосылок этого предприятия, может внезапно на долгое время расстроить весь замысел, разрушить подземный путь к христианству, который хотели объективно и научно обоснованно проложить, вместо того чтобы дать проблеме стать такой, какая она есть: субъективной. Иногда приходится слышать, с каким презрением необразованные или полуобразованные и напыщенные гении относятся к критической работе, основанной на уважении к сочинениям древности; приходится слышать, как они сквернословят по поводу той заботы, которую проявляет исследователь о самых незначительных вещах, поскольку его честь как ученого именно в том и состоит, что он по-научному считает, что нет ничего незначительного. Нет, научная филология совершенно права, и автор этой работы, как никто другой, питает почтение к тому, что свято чтит наука. Однако же высокоученая критическая теология не производит такого чистого впечатления. Все ее старания страдают от известной, осознанной или неосознанной, двойственности. Дело постоянно выглядит так, как если бы эта критика в качестве своего результата внезапно должна была дать нечто для веры, нечто затрагивающее ее. Здесь складывается щекотливая ситуация. Когда филолог издает, например, сочинение Цицерона и делает это с большим остроумием, с обстоятельным научным аппаратом, выказывая изящное послушание перед духовным превосходством предмета изучения, когда его дарование и обретенное благодаря железной настойчивости доверительное отношение к древности помогают ему с большой изобретательностью и тактом устранять трудности, прокладывать путь мысли в путанице разнообразных способов прочтения и т. д., тогда можно спокойно предаться восхищению, потому что когда он закончил, из этого не следует ничего другого, кроме того, что достойно восхищения: благодаря его искусству и способностям сочинение древности восстановлено в самом достоверном облике. Однако это никоим образом не означает, что я должен теперь строить на этом сочинении свое вечное блаженство, ибо в том, что касается моего вечного блаженства — и я признаю это, — его удивительного остроумия мало; и я признаю, что мое восхищение не радовало бы его, но скорее угнетало, если бы я полагал, что он имел нечто подобное in mente. Но именно так и делает высокоученая критическая теология: когда она закончила свою работу — а вплоть до этого момента она держит нас in suspenso, открывая, однако, перед нашими глазами именно эту перспективу, — она заключает: ergo ты можешь теперь строить на этом сочинении свое вечное блаженство. — Тот, кто, веруя, полагается на инспирацию, дабы быть последовательным, должен рассматривать любое критическое обсуждение, будь оно за или против, как нечто сомнительное и опасное, как некий род искушения; а тот, кто, не будучи верующим, осмеливается на подобные критические обсуждения, все-таки не может желать того, чтобы инспирация явилась результатом последних. Кого это тогда, собственно, все интересует?

И все-таки противоречие остается незамеченным, поскольку вопрос рассматривается чисто объективно; да противоречия и нет вовсе, если исследователь сам забывает о том, что у него на уме, исключая лишь отдельные моменты, когда он лирически подбадривает себя этим к работе или лирически полемизирует с помощью красноречия. Пускай теперь выступит индивидуум и с бесконечным личным интересом, который присущ его страсти, захочет привязать свое вечное блаженство к этому результату, к ожидаемому результату, — он легко увидит, что никакого результата нет и ожидать нельзя, и это противоречие приведет его в отчаяние. Уже того, что Лютер отклонил послание Иакова[36], достаточно, чтобы привести его в отчаяние. В отношении к вечному блаженству и бесконечному