Энциклопедия легкомыслия. Тонкое искусство не принимать жизнь всерьез - Сабин Мельхиор-Бонне

увлекает сотнями разных пустяков и потихоньку будоражит; оно стоит на одной ступени с изнеженностью и трусостью, а проистекает из естественной склонности к равнодушию и злоупотребления свободой со времен первородного греха; оно даже не преступает закон, но является возвращением к язычеству и равнодушию.

Стоит послушать громкие голоса проповедников XVII века – янсенистов, иезуитов, ораторианцев, которые напоминали пастве о скором конце, потому что только этот очевидный факт давал людям возможность оценить всю тщетность их бытия. Блаженны плачущие! В надгробных речах и проповедях во время Великого поста священники искусно пользовались психологическими эмоциональными рычагами, вскрывая секреты души и ее тайные раны. Иезуит Луи Бурдалу, автор знаменитой проповеди «Мысль о смерти» (La Pensée de la mort, 1672), призывал христиан сделать смерть мерой всех бед и сомнений, всех удовольствий, страстей и капризов в жизни, поскольку только мысль о ней может «сбить всякую напыщенность с сердца человеческого». Жак-Бенинь Боссюэ осуждал легкомыслие правителей. Он напоминал о тщетности благ и нестабильности жизни и в своих «Надгробных речах» настаивал на том, что великим мира сего необходимо обратиться к вере, ведь они растрачивают свои богатства, как блудный сын: удовольствия и развлечения, которые правители себе позволяют, «подобны замерзшей воде, ее порочные льдинки тают в руках, которые их держат, и лишь пачкают ладони» («Похоронная речь для Анны Гонзаги Клевской». Oraison funèbre d’Anne de Gonzague de Clèves, 1683). Простые люди или могущественные – все равны перед смертью, которую можно победить только верой во Христа. «Величие – это сон, радость – заблуждение, молодость – цветок с опадающими лепестками, а здоровье – обманчивое понятие» («Похоронная речь для Марии-Терезии Австрийской». Oraison funèbre de Marie-Thérèse d’Autriche, 1685). Он считал, что люди живут беззаботно и забывают о спасении души до такой степени, что даже их умеренность и воздержание, вместо того чтобы подавлять тщетность бытия, лишь маскируют его.

Размышления Боссюэ, Бурдалу или Жана-Батиста Масийона задали тон благочестию XVII века, хотя по-разному расставляли акценты. Конечно, можно было проповедовать мягко, как делали проповедники-салезианцы и ярые гуманисты, которые снисходительно относились к порывам чувств и добропорядочным развлечениям. Франциск Сальский признавал, что телу и уму необходимо расслабляться, но он твердо обозначал границу, за которой законная потребность в отдыхе превращается в непостоянство, мимолетное опьянение, и предостерегал от недисциплинированности:

«…только не надо посвящать им [играм] слишком много времени и сил, тогда это будет уже не отдых, а занятия, они будут не облегчать душу и тело, но утомлять, подавлять их»[28] («Руководство к благочестивой жизни», 1609).

Мягкий Франсуа де Фенелон, который утешал паству и проповедовал религиозное поведение, «наполненное скромными радостями», просил прихожан научиться «отказываться от собственности» и ходить по «собственному трупу», а иезуит Бурдалу беспрестанно обрушивался на «ветреные, рассеянные души, привыкшие относиться ко всему, что касается религии, очень поверхностно; они постоянно отвлекаются на внешние вещи, которые затмевают им взор и захватывают все внимание». Самым большим врагом было светское легкомыслие, которое с помощью внешнего изящества отвлекало христиан от серьезных размышлений о спасении души, как красивый, но агрессивный плющ, душащий сознание.

Жан-Батист Грёз. «Безутешная вдова», около 1762–1763 года. Коллекция Уоллеса, Лондон

XVIII век – время, когда смерть стала повседневностью

В 1715 году закончилось долгое правление Людовика XIV. Барочная пышность, с которой проводили похороны великих людей, походила на величественный спектакль. Во время него покойному в последний раз отдавали почести, положенные по статусу, а затем он обращался в прах. Но, возможно, занавес также опустился над эпохой. Это был последний акт пьесы, когда о конце жизни думали исключительно с замиранием сердца.

После серии похорон, которые потрясли королевскую семью в период с 1711 по 1715 год, светское общество, чтобы справиться с этим, погрузилось в удовольствия, стремясь найти новые причины жить; очарование мгновения, популярные в то время развлечения и жажда насладиться часами счастья – все это не оставляло возможности задуматься о скорби. Совпадающие по смыслу тексты, собранные Робером Фавром в обширном исследовании «Смерть в век Просвещения» (Robert Favre. La Mort au siècle des Lumières, 1978), отражали рост безразличия к сакральному аспекту смерти или угрозам адских мук: так, исследование условий завещаний, составленных между 1720 и 1780 годами, ясно показало постепенный спад числа месс и просьб помолиться за умерших, а также снизилось количество завещаний, где средства перечисляли на благочестивые дела. В вопросе движения мысли не менее показательны изменения в обрядах, которые проводились над телом: они упростились, кладбища часто оказывались заброшенными, а эпитафии стали лаконичными. По метафоре Филиппа Арьеса, «могильные камни больше не тянулись ввысь, а погружались под землю».

Героический идеал святости и духовное отречение, основанное на презрении к миру, утратили свой статус. Голоса Вольтера, Поля-Анри Гольбаха или Жюльена Офре де Ламетри заглушили голоса Паскаля и Боссюэ. Да кто вообще мог верить в ад? В начале века каноник епархии Святых, Пьер Кюппе, предложил утешать христиан, напуганных мыслью о Страшном Суде, подчеркивая бесконечное милосердие Бога, который спасает своих овец и не может смириться с вечным осуждением на адские муки: «Ум не может согласиться с тем, что такой всеблагой Бог создал людей, чтобы их проклясть» («Небо открыто всем людям». Le Ciel ouvert à tous les hommes). Книгу долгое время распространяли подпольно и только в 1768 году разрешили опубликовать. Несколько лет спустя, но на сей раз в форме едкой критики Дон Луи решительно отмел любые намеки на существование ада, и в то же время раю отвели место на земле (1781).

Утратив сакральный характер, скорбь, вероятно, уже не так сильно влияла на повседневную жизнь. Больше не вставал вопрос о Страшном Суде, но люди боялись болезни, ухода за больными, физической смерти и искали способы избавиться от страха с помощью разума и философии. К смерти стали относиться более терпимо, она стала почти повседневностью; жены умирали при родах, а мужчины женились повторно, один, два или три раза. То есть жизнь быстро возвращалась в привычное русло, без лишних слез; период траура, когда нужно было соблюдать ряд условностей, позволял придержать чувства и избавлял живых от эмоциональных излияний. Не то чтобы отвращение к смерти и страх разлуки с близкими ослабели, просто люди искали утешение, способы уйти от реальности и остаться хозяевами своей судьбы. Вольтер даже не хотел думать о мрачном: «Эта мысль может только отравить жизнь; главное – избежать любого страдания» (письмо к мадам дю Деффан, 1761).

Просвещенное общество XVIII века часто жило, отрицая смерть. Для пожилых спокойный уход в монастырь означал тихое вступление в вечность, но прочим капризы судьбы указывали, что думать,