Энциклопедия легкомыслия. Тонкое искусство не принимать жизнь всерьез - Сабин Мельхиор-Бонне

ничтожные лакеи. И они освобождались от любых политических занятий: из функциональной прослойки дворянство превратилось в «декоративную аристократию». Придворные прославляли монарха, подчиняясь церемониалу, который проводили «точно, как в аптеке», а отголоски его появлялись даже на окраинах королевства – всюду, где были представители власти. То был рай для занятий тщетных, но упорядоченных, управляемых и просчитанных – жизнь при дворе была «искусством придавать значение пустякам», по выражению Анри Сен-Симона. Она основывалась на иерархии, напряжении между дворянами и страхом попасть в немилость, который поддерживал сам король, а также на большом количестве свободного времени и легкомыслии, которые превратились в политическую стратегию. Не важны были ни знания, ни интеллект, ни мужество, ни даже изворотливость придворного – только соблюдение условностей и социальные ухищрения.

«Бал на французский манер, или Празднества по случаю счастливого возвращения их величеств» при дворе Людовика XIV. Выдержка из «Королевского альманаха», 1682 год

Разумеется, не все дворяне жили в Версале, но все должны были регулярно там появляться; приехать со двора в провинцию значило обеспечить себе там престиж. А если человек хотел добиться милости, постоянное присутствие при дворе было самым полезным методом. Первая обязанность дворянина, его единственная настоящая работа заключалась в том, чтобы всегда и везде находиться на виду у короля, в пределах досягаемости его взгляда или улыбки: «…лицезрение государя преисполняет царедворца счастьем»[31], – отмечал Лабрюйер. Нельзя было удалиться от двора без особого поручения. Министр Симон Арно де Помпонн, при содействии Жана-Батиста Кольбера, впал в немилость отчасти потому, что предпочел двору свой загородный дом, а Мишель Шамильяр завоевал благосклонность короля, играя с ним в бильярд: «…он возвысился за счет бильярда!» – писал Анри Сен-Симон. Еще один придворный понравился королю тем, что прекрасно играл в карточную игру «ландскнехт». Никто не ставил под сомнение дворцовые правила, хотя все понимали их бессмысленность. Монарх постоянно придумывал новые награды. В благодарность за поданную шляпу, табурет, складной стул или подушку, за реверанс, ленту или, наоборот, наказание за оплошность. И весь двор снова судачил. «Какой бы мелочью это ни казалось, – объяснял Сен-Симон, – не существует пустяков, когда речь заходит о различии в чине». «Эти вещи могут казаться пустяками, и они действительно таковыми являются для обычных людей, – тонко заметила племянница мадам де Ментенон, мадам де Келюс, в своих «Воспоминаниях», – но дело обстоит иначе, когда речь заходит о господине»; «эти пустяки имеют решающее значение в судьбе человека». Слово «пустяки» встречается в каждом произведении того времени, потому что они занимали центральное место в театре, которым двор и являлся, а также были признаком принадлежности к элите. «Здесь любой пустяк превращают в важное дело», – вздыхала принцесса Елизавета Шарлотта Пфальцская, невестка Людовика XIV (1683).

«Лицезрение государя преисполняет царедворца счастьем»

Пьер Патель. «Версальский дворец», 1668 год. Национальный музей Версаля

В расписании придворных бездельников не было ни минуты свободного времени. После того как они приветствовали короля, их жизнь менялась от одного занятия или прихоти до другого. Череда развлечений не позволяла принцессе Пфальцской даже взяться за перо:

«Мы были заняты весь день. С утра до трех часов дня охотились; вернувшись с охоты, переоделись и поднялись в игровую комнату, где оставались до семи часов вечера; затем пошли в театр, и пьеса закончилась только в половине одиннадцатого вечера; затем ужинали; после ужина был бал, который продлился до трех часов ночи, и только тогда мы разошлись спать» (14 декабря 1676).

Нужно было жить, постоянно играя, а такое представление может удаться только благодаря вниманию к деталям. Легкомысленный красный каблук[32] оказался одержим иерархией! Что касается ведения беседы, то для нее характерны всевозможные шаблонные фразы, которыми нельзя было пренебрегать: как писал Лабрюйер, дворянин «иногда, приноравливаясь к министрам или фавориту, рассуждает в обществе о пустяках – о ветре, о морозе; иногда же, если дело идет о чем-нибудь важном, что ему известно, а еще чаще неизвестно, он многозначительно молчит»[33]. Поцелуи, объятья, поздравления, развлечения, улыбки, угодничество, подъемы по пышным лестницам – все это составляло повседневную жизнь придворного. «Если из жизни исключить все суетное и легкомысленное, то останется столь мало, что о такой жизни не стоит и сожалеть», – считала мадмуазель Мадлен де Скюдери.

Всем правила мода; одна мода приходила на смену другой. Потому требовалось часто менять наряды, ведь «таково наше легкомыслие»

Переодевания

Сколько же нужно было потратить часов, сколько требовалось хлопот, труда лакеев и служанок, чтобы предстать перед двором в наряде, который понравится Его Величеству и превзойдет по пышности соперников и соперниц! Ленты, пудра, разноцветные перья, драгоценности – официально Людовик XIV не интересовался пустяками, но роскошные наряды льстили его гордости. Эта роскошь приумножила богатство одного фата низкого происхождения, разбогатевшего на азартных играх, – Лангле. Его большой талант, как писала мадам де Севинье своей дочери в 1676 году, проявился в том, что он подарил мадам де Монтеспан «платье с позолотой на золоте и манто с золотой бахромой, расшитое золотом вперемешку с золотыми вкраплениями, – вышла самая божественная ткань, которую только можно вообразить»! Лангле был королем среди модников и определял светские вкусы, влиял на государя и судил о развлечениях и элегантности при дворе; он принадлежал к числу придворных, которые «льстивые, угодливые, вкрадчивые. Они всегда трутся около женщин, изучают их слабости, поощряют увлечения, устраивают любовные дела»[34] (Лабрюйер). Всем правила мода; одна приходила на смену другой. Потому требовалось часто менять наряды, ведь «таково наше легкомыслие»: «Существуют моды, которые длятся столь мало, что устаревают еще до того, как портной успевает сшить наряд» («Правила галантности». Les Lois de la galanterie, 1642). Принцесса Пфальцская много иронизировала над этим, когда во время очень холодной зимы 1676–1677 годов она вновь надела свой старый соболий мех, который не осмеливалась до того носить, потому что пятью годами ранее он вызвал много насмешек. Но на сей раз те же придворные, которые насмехались над ней, тут же последовали ее примеру.

Антуан Ватто. «Вывеска лавки Жерсена» (фрагмент), 1720. Дворец Шарлоттенбург, Берлин

Мода на одежду, когда принцессы и королевские любовницы подбирали наряды под прихоти короля, была привилегированным средством выделиться. Встречали по одежке: цвета, материалы, силуэты подчинялись определенным правилам и должны были создавать четко различимую социальную структуру. Строго регулировались длина подола, золотые или серебряные галуны, цвета тканей. Никто не подсчитывал время, которое уходило на то, чтобы одеться по моде. Несмотря на тщетные