Энциклопедия легкомыслия. Тонкое искусство не принимать жизнь всерьез - Сабин Мельхиор-Бонне

Чтобы не поддаваться скуке, придворные занимались всевозможными незначительными делами, которые бесконечно обсуждали. Судачили как о словах, так и о молчании, ждали малейших новостей, «пищи, которой питаются при дворе», надеясь развлечься. Разговоры были скупы и полны подозрений, непостоянны и поверхностны: «Нас за столом пятеро или шестеро, – рассказывала принцесса Пфальцская, – каждый следит за собой, как в монастыре, не произнося ни слова». Мемуарист Висконти отмечал, насколько бессодержательным было общение: «Все мужские разговоры крутятся вокруг охоты и лошадей, а женские – вокруг юбок».

Придворный вел изнурительную жизнь, полную интриг, дабы сохранить свой статус; он разорялся из-за расходов на роскошь

Прибыв в Версаль, дофина научилась болтать о пустяках: «Она стала рассуждать только о платьях. Ее предупредили, что не следует говорить ни о чем другом и что интерес, который король к ней проявлял, ослаб, потому что поначалу она интересовалась делами» (Филипп де Курсийон де Данжо). Это общество, свет, по сути своей было пустым. Основное удовольствие придворных состояло в том, чтобы выставить кого-то в смешном свете: строгий и ревнивый Мизантроп, отказываясь разделять легкомысленные удовольствия современников, отказался и от искусства нравиться дамам. А вот Селимена, королева кокеток, развлекала кавалеров, высмеивая надоедливых, утомительных и скучных людей; она была популярна из-за своих сатирических портретов: что с того, что героиня выглядела насмешливой и легкомысленной, если дворик, состоящий из поклонников, твердил, что она очаровательна.

Азартные игры, вызывающие бурные эмоции, были одним из самых важных занятий при дворе. Что может быть легкомысленней, чем поставить свое состояние на кон в карточной игре? За столом проводили дни, а некоторые партии длились больше суток. Игра из развлечения становилась страстью, раздавались ругательства, и стоило видеть выражения лиц у разбогатевших (или лишившихся всего) дам, как иронизировала принцесса Пфальцская:

«Одна рыдает навзрыд, другая краснеет как рак и закатывает глаза, словно с ней сейчас случится припадок, третья бледна как смерть и готова упасть в обморок» (июль 1699 года).

Ставки достигали ужасающих сумм, разорялись семьи, но никого не возмущало, что многие жульничают и «обирают» не столь ловких соперников. Даже если в конце партии все пытались пересчитать причитающиеся суммы чуть более справедливо: «Я их обманываю, но и они у меня воруют», – отвечала наблюдателям герцогиня де ла Ферте. Миллионы уходили во время игры в jeu de hoc, «бассету» или «ландскнехта»[42]; король пытался бороться с этим распространенным среди его близких пороком: маленькая герцогиня Бургундская играла тайком и приходила поплакать о своих потерях на груди мадам де Ментенон. В последние годы XVII века скука овладела высшими классами, погрязшими в ливреях, кружевах и униформах. Азартные игры давали им те острые ощущения, которые могли заменить истинную страсть, и заглушали внутреннее беспокойство неудовлетворенного ума.

Антуан Ватто. «Паломничество на остров Киферу», 1717 год. Музей Лувра, Париж

Новый дворянин

Я вижу, черт возьми, по размышленье зрелом,

Что грусть была бы мне неподходящим делом.

Я молод, недурен, есть средства у меня,

Есть имя старое и знатная родня <…>

Могу похвастаться весьма приличной миной.

Зубами чудными и талией осиной;

Как одеваюсь я, признаешь ты и сам,

Что тут я сто очков вперед любому дам;

Ценим я королем, любим прекрасным полом[43].

Этого персонажа – самодовольного, поверхностного, легкомысленного, увлеченного новинками – звали Акаст. Он был соперником мизантропа Альцеста в одноименной пьесе. Мольер изобразил его тщеславным и ветреным; его устраивала любая декоративная должность. Он верил только во внешние приличия, пустые по сути; как Вадиус и Триссотен, он обладал «развитым» умом. Если Альцест был вынужден вести искренний образ жизни в пустыне, вдали от света, то Акаст – довольный жизнью придворный. Его горизонт ограничивался узким кругом лиц, среди которых он заработал себе репутацию.

Ужинать, танцевать, бороться со скукой – порывистые юные господа с неопределенным будущим отказывались становиться рабами Версаля

Однако в конце века придворная куртуазность переживала кризис, сопровождающийся бесчисленными ссорами из-за этикета и его лицемерия. Придворный вел изнурительную жизнь, полную интриг, дабы сохранить свой статус; он разорялся из-за расходов на роскошь; он воспринимал мир в искаженном виде, то было зеркальное отражение власти, которая проливала на него немного благосклонного света; мелочная суета отвлекала его от любых серьезных мыслей. Лабрюйер уже предвидел такое, когда утверждал, что «вельможи не желают ничему учиться – не только тому, чем они могли бы послужить монарху и государству, но даже тому, что нужно для управления собственными делами»[44]. По выражению Сент-Бёва, существовало «два столетия века Людовика XIV»: один век великолепный, структурированный, впечатляющий, почтенный до строгости, где моральные идеалы зиждились на владении своими страстями и разумом; но этот век изменился под взглядом короля, двинувшись в сторону больших тайн и лжи, к которым прибегали во имя амбиций. Но за кулисами официального Версаля «существует иное столетие, которое течет, подобно воде под широким мостом, от одного регентства к другому, от королевы-матери до Филиппа Орлеанского». То был эпикурейский, жаждущий свободы век. Сама аристократия, пройдя войну, с трудом переносила душную атмосферу ханжеского Версаля под руководством мадам де Ментенон; молодые люди покидали «вечера в покоях», где король проводил лишь пару минут, и уезжали в Париж. Страх, что о бесчинствах станет известно, долгое время сдерживал их, но позже они стали в открытую удаляться от двора. В своих мемуарах, опубликованных в 1755 году, Шарль-Огюст де Ла Фар, который тем не менее был веселым кутилой, часто сетовал на упадок нравов, явно прослеживающийся в молодом поколении. Он называл молодежь ленивой и равнодушной, говоря, что она целыми днями пьянствует, объедается и играет.

В то время как Версальский двор редел, истощенный разгромными поражениями в войне за испанское наследство, ему на смену явились небольшие галантные дворы, где было меньше церемоний, зато больше веселья и беззаботности: двор принца Конти, герцога д’Антена, мадам принцессы (де Конде), Филиппа Орлеанского. Герцогине Мэнской пришла в голову идея превратить дворец в Со и его роскошные сады в своего рода счастливую Аркадию, где она была бы пастушкой и где собирались бы остроумные люди и все дворяне, любящие поэзию и смех.

На сей раз люди не стеснялись легкомыслия, предпочтя жесткому этикету чарующие мечты. В 1703 году герцогиня создала Орден Медовой Мухи – в то время существовало множество пародийных обществ – с собственной медалью и лимонными лентами