Энциклопедия легкомыслия. Тонкое искусство не принимать жизнь всерьез - Сабин Мельхиор-Бонне

для избранных. Также она организовывала роскошные театральные представления; затем создала в Со «Великие ночи» – волшебные праздники с иллюминацией, песнями и танцами, чтением стихов, аллегорическими представлениями, фарандолами, маскарадами. Каждой ночью руководил король или королева, они распоряжались порядком увеселений, которые шли одно за одним в определенном ритме. Герцогиня, маленькая фея из «Тысячи и одной ночи», которой никто не мог противостоять, пела и танцевала в экстравагантных костюмах в античном стиле. Она заперлась в своем дворе, пользуясь правами, данными при рождении. Ее фрейлина, мадемуазель де Лоне, описывала герцогиню в своих знаменитых мемуарах как легкомысленного, наивного, непоследовательного ребенка. Несмотря на то что ей было 60 лет, у нее не было жизненного опыта и интереса к другим людям; чтобы поддерживать иллюзию и воплощать тысячи безумств в этой Аркадии, «месте игр, смеха и муз», деньги лились рекой. Именно это место вдохновило Антуана Ватто на создание картины «Паломничество на остров Киферу».

Справа: Антуан Ватто. «Ложный шаг», 1717 год. Музей Лувра, Париж

Пестрый стиль

Ужинать, танцевать, бороться со скукой – порывистые юные господа с неопределенным будущим отказывались становиться рабами Версаля. В 1713 году наконец был подписан мир, это привело к ослаблению напряжения. Ирландец Антуан Гамильтон создал литературный образ нового придворного, который не так заботился о славе и добродетели, как о собственном удовольствии. Он рассказал о жизни молодого дворянина, одетого по последней моде, легкомысленного, очаровательного ловеласа, наделенного как добродетелями, так и пороками. Это был своего рода герой-плут, попадающий в галантные приключения, переходящий от двора к двору в погоне за новыми развлечениями.

Гамильтон родился в 1646 году. В раннем детстве родители увезли его во Францию после казни английского короля Карла I; он вернулся в Англию с приходом к власти Карла II, затем получил полк от Якова II и около 1690 года последовал за ним в Сен-Жермен во время его изгнания. Это был веселый ловелас, умевший ловко парировать как уколы шпаги, так и аргументы в спорах. В 1704 году, чтобы развлечь графа де Грамона, он решил рассказать о проделках своего зятя Филибера. Эти мнимые «Мемуары графа де Грамона» (1715), по его словам, были написаны, чтобы «повеселить публику»; ритм текста напоминает галоп, потому что автору казалось, что «вся соль испаряется на бумаге»! «Пестрота», – сказал Сент-Бёв, анализируя эту стилистику. Удовольствие автора зиждилось на развлечении читателя, а тот не любил ждать…

Не благородное желание «служить» подталкивало шевалье де Грамона взяться за оружие, а юношеская энергия; воинские заслуги помогали любовным похождениям, а удовольствия, которые доставляли ему женщины, заставляли героя позабыть о неудачах. Хотя серьезность не была сильной стороной персонажа, в его поведении никогда не проскакивали ни раболепие, ни тщеславие, ни меланхолия, ни дурной вкус. Власть его не волновала: «Он не понимал, как можно в этом возрасте подчинить себя столь жестким правилам и часы, предназначенные для удовольствий, отдавать скучным и утомительным делам»[45]. А в вопросах любви лишь случай или дух противоречия руководили поведением. Герой был слишком поверхностным, чтобы испытывать страсть, и признавался, что ему случалось любить женщину единственно из желания «нарушить покой соперника»[46].

XVIII век начался с Гамильтона, только зарождающегося типа соблазнителя – элегантного, всегда веселого, но бесчестного человека, который всем интересуется, но ничего не ставит себе в заслугу. Приятный, легкий, озорной Гамильтон ознаменовал переход между двумя эпохами и стал предвестником нового стремления: поиска личного счастья, которое не подавят ни интересы государства, ни величие монарха. Спустя поколение, в тексте под названием «Заслуга легкомыслия», Вовенарг куда менее снисходительно изобразит нового придворного в обществе, которое становится все более циничным: «Человек светский наделен большим запасом бесполезного остроумия, он умеет говорить приятные вещи, которые не льстят, и вещи разумные, которые совершенно ничему не учат; он не может никого переубедить, хотя и хорошо умеет вести беседу; он наделен таким типом красноречия, которое может создать или приукрасить мелочи и растоптать важные темы; он столь же проницателен в вопросах нелепости, сколь слеп и равнодушен в вопросах человеческих заслуг; он щедр на слова и носит пышные наряды; а когда не может превзойти других с помощью здравого смысла, стремится выделиться чем-то необычным» («Размышления и максимы», 1746).

Вовенарг хотел, чтобы будущая молодежь пылала энергией, благородством и щедростью, но видел вместо этого, как зарождается класс людей эгоистичных и непостоянных, легкомысленных и праздных, склонных к интригам, скорее ловких, нежели твердых духом, часто наглых и самонадеянных: так проявлялись зачатки ветреных щеголей и вертопрахов.

Век Просвещения и развлечения с чистой совестью

Я люблю роскошь и даже нежность,

Все развлечения и искусства,

Чистоту, вкус, украшения.

Вольтер. «Светский человек», 1736 год

Жан-Оноре Фрагонар. «Качели», 1767 год. Собрание Уоллеса, Лондон

«Меня нужно развлекать и веселить, а не читать мне проповеди». Эта острота героини романа «Нет завтрашнего дня» (Point de lendemain) Доминика Виван-Денона описывает аристократическое общество XVIII века, которое порхало от одного развлечения к другому. После смерти Людовика XIV многие правила перестали работать, нестабильность коснулась всех слоев общества, а система Ло привела к финансовому краху[47]. Идеалы, на которых зиждились ценности Великого века, были дискредитированы; народное счастье не зависело больше от престижа монарха или государства, а всеобщее счастье не приравнивалось к личному. Новая вера обязана была освободить людей от условностей, отказаться от догматизма и пустых или опрометчивых формулировок, усилить чувство яркой жизни, которая ловит удачу за хвост, буде таковая подвернется. Лучше хорошо жить сейчас, нежели слишком размышлять о жизни.

Некоторые представители светской аристократии, постепенно лишившись своей политической и экономической роли, начали безудержно культивировать умения играть со всем на свете: с идеями, словами и чувствами. На чужие треволнения они отвечали безразличием и ветреностью; во имя природной морали легкомыслие превратилось в образ жизни и способ забыть о неприятностях. Такой способ подходил французам по темпераменту, ведь они «от природы веселы, легкомысленны и добры». Пьер Виктор де Безенваль неоднократно подмечал эту типичную жизнерадостность: «В период регентства и отчасти во время правления Людовика XV французы думали лишь об удовольствиях, жили только для того, чтобы веселиться» («Мемуары». Т. 1). Конец войны и общее улучшение материальных условий с 1720 года способствовали повсеместному расслаблению: знатные вельможи без стеснения устраивали праздники на широкую ногу. Луи Себастьян Мерсье в «Картинах Парижа» (1781) отмечал, что общество увлекается «легкомысленной роскошью» и не может жить без «наслаждений, которые, отнюдь не являясь необходимостью, в то же время повелевают человеком властнее тех, которые свойственны ему от природы»[48]