Энциклопедия легкомыслия. Тонкое искусство не принимать жизнь всерьез - Сабин Мельхиор-Бонне

светских собраниях – они редко встречались на строго интеллектуальных сборищах – во многом способствовало оживленной беседе, полной острот. Женщины поверхностны, «веселье заменяет им ум», по суровым словам Монтескье. Но о дамах также говорили, что они «лучше мужчин улавливают легкие, шутливые и небрежные фразы, которыми так хорошо можно передать чувства и шутить» (Филипон де ла Мадлен. «Руководство по ведению переписки». Manuel Épistolaire, 1761). Женщины – королевы французского веселья, «когда ум невинно шутит, вооружившись насмешками, когда у Комоса[51] от смеха звенят колокольчики безумия» (Ферле, «Рассуждение о добре и зле, которые женские связи принесли в литературу». Discours sur le bien et le mal que le commerce des femmes a fait à la littérature, 1772). Именно они привнесли в словесность дух суеты и легкомыслия, черпая свои знания из посредственных произведений, которые притупляли вкус: остроумие и удачная шутка оказались важнее всего, даже любви. Так, Руссо сетовал, что женщины переживают не столько о том, чтобы быть любимыми, сколько о том, чтобы их хорошо развлекли. Блестящий академик Жан-Франсуа Мармонтель признавал, что получает огромное удовольствие от женского общества, но также говорил, что ему приходится питать разум и душу где-то вне подобных компаний. Дидро же смеялся над этим; он выслушивал женские откровения, обсуждал с дамами последние театральные постановки и отмечал, что они не убирают руку, если какой-нибудь кавалер касается ее. Хотя дух соперничества царил в словесных пикировках в салонах мадам де Рамбуйе или мадмуазель де Скюдери, салоны оставались приятным местом благодаря непреложной дружбе между полами.

Жан-Марк Натье. «Любовники», 1744 год. Старая Пинакотека, Мюнхен

Они собираются небольшими компаниями с твердым намерением говорить только о ребячестве и глупостях

Некоторые экстравагантные дамы, благодаря высокому статусу и богатству, позволяли себе вольно обращаться со светскими нормами. Дочь мадам Жоффрен, Мари-Тереза, став маркизой де ла Ферте-Имбо, вела себя беззаботно, весело, была настоящей заводилой, озорной и забавной – и везде перебарщивала: и с танцами, и с играми, с шутками и песнями. Возможно, ею двигало желание отдалиться от властной и любящей почитать мораль матери. Ученый и эрудит Пьер Луи де Мопертюи писал, что ее веселье могло длиться бесконечно, потому что в основе его лежала пустота. Самым запоминающимся предприятием мадам де ла Ферте-Имбо стало создание в 1771 году Высшего Ордена Лантюрелю[52], в котором шуточно воспроизводились ритуалы средневекового рыцарства; орден собирался по понедельникам и четвергам, посвящая время шутливым разговорам и песням. В нем состояли веселые гости: Гримм, назначенный старейшиной, кардинал де Берни, посол Испании, кардинал де ла Тремуай, принц Саксонский, граф и графиня де Нарбон – то было собрание самых известных имен Франции.

Не важно, что именно люди говорили, важно было лишь сочетание слов

Круамара провозгласили великим магистром; к ордену присоединились иностранцы из высших слоев: императрица России Екатерина II и великий князь Павел. А мадам де Сталь просила включить ее в состав. То была запутанная, легкомысленная игра, в которой участники подчинялись выдумкам рыцарей недоразумений, маркизов чепухи или баронов галиматьи!

Любовь к смеху, рифмам, логогрифам[53], сатире, мадригалам, сплетням, песням, мистификациям и различным сумасбродствам была характерна для общества аристократов, которые искали средства от скуки и вкладывали много остроумия в пустяки. В течение века росло удовольствие, которое люди получали, приводя других в замешательство. Мадам Фелисите де Жанлис, будучи свидетельницей эпохи, описывала мужчин и женщин, которые были законодателями мод и, чтобы бороться с тяжестью угасающего общества, ко всему относились легкомысленно:

«Их легкомыслие не поддается описанию: так что придуманная ими фраза, что «нужно быть в душе ребенком», по их мнению, выражает самый желанный тип развлечений. Они собираются небольшими компаниями с твердым намерением говорить только о ребячестве и глупостях. Я часто там появляюсь и, к стыду своему, сознаюсь, что не только развлекаюсь, но и искренне смеюсь только в их обществе».

От смеха до насмешки грань очень тонкая. Новое слово, которое, по-видимому, появилось около 1730 года, описывало жестокую игру, которая была очень популярна во второй половине века и характерна для людей с острым умом, – зубоскальство. Это явление было не новым, но в век Просвещения превратилось в высшее проявление хорошего тона. Существовало несколько способов позубоскалить. Первый – это лишь легкая шутка, в которой слова пересекались, соединялись и расходились, дабы удивить собеседника неожиданными сочетаниями и скрыть подлинный смысл сообщения. Например, само слово parfilage, на котором и основано понятие зубоскальства во французском[54]: около 1750 года этот термин обозначал, что в приличном обществе собравшиеся распускали куски ткани по нитям, сматывали разные катушки, распускали старые галуны, бретели или вышивки, чтобы извлечь из них золотые нити. И такая вот «распускающаяся» беседа, которую вели в салоне или будуаре, состояла из разрозненных лоскутов слов; такой придирчивый разговор одновременно развивался в десяти направлениях, блуждал без какой-либо логики, а неожиданности и контрасты вызывали смех присутствующих. Люди смеялись над тем, чего не понимали, потому что смех считался хорошим тоном. У мадам дю Деффан такие «лоскуты» превратились в идеальную метафору унижения:

Да здравствуют лоскуты!

Без них никакой радости!

Этот важный труд

Отовсюду изгоняет скуку.

Пока мы рвем галуны и ленты,

Можно еще и позлословить,

Разорвать на части людей.

Такие шутливые разговоры не помогали установить в обществе гармонию и в итоге подрывали его изнутри. Клод Кребийон устами персонажа Версака объяснял молодому герою, только входящему в высший свет, что такое хороший тон в приличном обществе: «непринужденность», «развязность в манерах», «беззастенчивая и злая насмешливость, вычурная речь»[55] («Заблуждения сердца и ума», 1736). Не важно, что именно люди говорили, важно было лишь сочетание слов. На самом деле шутливые разговоры никого не могли удовлетворить надолго; Вольтер с грустью писал об этом мадам дю Деффан: «Я вижу, что вы погрязли в светских развлечениях, и в глубине души вы чувствуете все их легкомыслие» (8 марта 1769).

В любви никакого «завтрашнего дня»

Любовь отвлекала куда лучше любого другого развлечения, добавляла пикантности легкомысленным беседам и повседневным занятиям. Для избалованной и пестрящей остряками аристократии любовь не означала ни страсть, несовместимую со светской жизнью, ни чувство, несовместимое с поиском развлечений, ни брак, заключенный исключительно в интересах соединяющихся семей. Даже почет, которым в прошлом веке любовь наделяли из-за героического флера и трагического величия, мешал наслаждаться жизнью из-за обязанностей, которые влек за собой. И все же любовь была всюду, ее подстегивали женское кокетство и мужское непостоянство: