В семье Эрнста Тельмана - Евгения Александровна Сатулла

то с ужасом увидела, что в результате бомбардировки город горел. Все уезжали из пылающего города, кто куда. Мои родные выехали в деревню. Что было делать с документами? Ведь отец просил спрятать их надежно, чтобы не нашли гестаповские ищейки. Решила ехать в Берлин.

Как раз я получила из гестапо открытку с вызовом в Берлин д*я получения пропуска на свидание с отцом. Оказалось, что гестаповцы нарочно сообщили ему о пожаре в Гамбурге, сказав, что там не осталось в живых ни одного человека. Отец встревожился и настойчиво потребовал свидания с нами, чтобы убедиться, что мы живы. Мама была в деревне, и я поехала одна.

— Но как быть с документами? — беспокоилась я. — В Берлине отнесла их одной коммунистке, а сама поехала в гестапо за пропуском. Но тут узнала, что отца перевели из ганноверской тюрьмы в Баутцен. Надо было ехать туда. Забрав документы, я отвезла их своей тете в Вайсвассер, считая, что там они будут надежно спрятаны. Тетя испекла пирог, много подарков передали для отца рабочие, и я с полным чемоданом отправилась на свидание в тюрьму. Увидев меня живой и здоровой, он успокоился и был очень рад, узнав, что документы надежно спрятаны.

— Теперь я расскажу вам о нашем последнем свидании, — сказала Ирма. — Предыдущий раз, когда я посетила отца в Баутцене, он попросил меня приехать к нему через две недели. Я была удивлена, но он, очевидно, беспокоился за сохранность переданных мне материалов и хотел точно знать, что они в целости.

Я выполнила его просьбу, и через две недели снова была в Баутцене. Когда дежуривший у двери полицейский на минутку отвернулся, отец тихо спросил:

— Где материалы?

Я объяснила жестом, что все благополучно. Больше мы ни о чем не могли поговорить, так как тюремный страж на этот раз был особенно бдительным.

Отец попросил меня принести фруктов. Я тотчас же побежала в фруктовый магазин и с большим трудом достала яблок и груш.

Уезжая из Баутцена, я написала ему открытку: «Дорогой папа! Посылай в оптовый магазин Р. Ты там всегда сможешь покупать свежие фрукты». (Об этом я договорилась с продавщицей).

Эта открытка была как гром среди ясного неба. Все почтовые служащие узнали, что Тельман сидит в баутценовской тюрьме, а ведь он был перевезен туда тайно. Гестапо боялось, чтобы ему снова не подготовили побег, и старалось скрыть следы. Советская Армия в то время уже приближалась к границам Германии.

С тех пор мне уже не разрешали посещать отца под своей фамилией.

Отцу сказали: «Ваша дочь занимается пропагандой. Ведь только она одна знала, что вы в Баутцене, а теперь знает весь город! Больше она сюда под своей фамилией не приедет».

Отец на это ответил: «Если моя дочь должна приезжать под вымышленной фамилией, то пусть совсем не приезжает! Писать мне письма под псевдонимом я ей тоже не разрешаю!»

Такова была принципиальность и твердость отца. Он пожертвовал радостью свидания со мной, лишь бы не пойти на компромисс с тюремщиками. Его честное сердце не переносило лжи и обмана.

После этого случая еще дважды ездила к нему мама в Баутцен, но уже под своей девичьей фамилией — Роза Кох. Гестаповцы все же настояли и потребовали от мамы, чтобы она жила в отеле не под фамилией Тельман, которой они боялись, как огня.

Однако скрыть от общественности это было невозможно, и все знали, кто приезжал на свидание к Тельману в тюрьму.

Мне туда путь был уже навсегда заказан...

* * *

Ирма рассказывала о своих переживаниях в концлагере.

— Арестовали меня 16 апреля 1944 года, как раз в день рождения отца. Как мы готовились к этому дню! Мама напекла пирогов, чтобы отвезти передачу в тюрьму. Жили мы тогда в Зингене с родителями мужа. Как только мама вышла из дома и направилась на вокзал, к нам ворвалась целая свора полицейских и гестаповцев. Они окружили дом и принялись «хозяйничать» в квартире.

Вы себе не можете даже представить, что эти свиньи натворили! Все перерыли в шкафах, разбросали по полу белье и топтали его грязными сапогами. Искали письма отца, нелегальную литературу и бог знает еще что. Вначале я волновалась, но старалась не показывать виду этим бандитам и спокойно сидела, глядя на разгром в квартире. Меня тревожила мысль: «Что, если они найдут обвинительное заключение, несколько отцовских писем и фото, сделанное в тюрьме?» К счастью, они ничего не нашли. Все же мне сказали: «Вы арестованы! Следуйте за нами!»

В гестапо тотчас же стали допрашивать, но я молчала. И меня отправили в Гамбург.

Что я пережила в гамбургской тюрьме, трудно передать! Меня заперли в одиночную камеру, словно опасную преступницу. Камера была холодная, я дрожала там целый день, а на ночь эти палачи уносили совсем мою одежду и не давали одеяла.

Так прошло почти три месяца, пока, наконец, меня отправили в Берлин под чужим именем — Марты Зурен, чтобы никто не узнал, кто я такая. Мама в это время напрасно добивалась свидания с отцом в Баутцене.

Когда она узнала о моем аресте, то отвезла письма отца в надежное место. А через несколько дней арестовали и маму...

...Как тяжело вспоминать сейчас все пережитое в эти страшные годы в тюрьме и в концлагере!

Вначале я сидела в Шарлотенбурге в полной изоляции. Но как-то вечером я услышала из окна соседней камеры голос. Заключенная спрашивала, не знаю ли я, где Ирма Тельман?

— Это я — Тельман. — ответила я.

Оказалось, что в соседней камере находилась антифашистка, некоторое время сидевшая с мамой в одной камере. Как обрадовалась она, узнав, что я дочь Розы Тельман!

Она всячески старалась ободрить меня и сообщила, что маму отправили в концлагерь Равенсбрюк. Как раз в то время фашисты распустили слух о гибели моего отца во время воздушной бомбардировки Бухенвальда. Но я не верила этому, так как знала, что отец в Бухенвальде не сидел. А заключенная антифашистка сказала мне:

— Не теряйте мужества! Советская Армия уже близко и скоро освободит всех нас!

Вскоре меня отправили в концлагерь Равенсбрюк.

Измученная, больная, вместе с заключенными, прибывшими с этим транспортом, я стояла на лагерном дворе. Но и здесь нашлись друзья. Мне сообщили, что мама находится здесь и скоро мы увидимся, даже сможем поговорить.

С каким нетерпением я ожидала этого счастливого мгновения! Скорее, скорее бы нам увидеться!

Наступил вечер... В темноте меня проводили в барак под названием «Ночь и туман», где находились советские женщины, среди которых