В семье Эрнста Тельмана - Евгения Александровна Сатулла

Как мы бросились друг другу в объятия! Наши слезы смешались.

В этом до отказа переполненном бараке было очень душно. Мы с мамой прижались друг к другу, чувствуя, как дрожим. Нас охраняли советские женщины, боясь, как бы не заглянула надзирательница.

Какая это была короткая ночь!

Не успели наговориться, как наступил рассвет. Мама давала мне советы, как держать себя в заключении, просила не поддаваться на провокации гестаповцев.

— Я не верю, Ирма, что отец погиб во время бомбардировки Бухенвальда, — сказала мама. — Он ведь там не сидел. Это они, подлые, хотят сломить наше мужество и причинить боль. Но они не посмеют ничего сделать с ним! Мы скоро будем все вместе, нас освободит Советская Армия! Она уже близко!

Не знаю, верила ли мама в смерть отца или нет, но она утешала меня, и я простилась с ней бодрая, готовая до конца бороться и не поддаваться малодушию.

На рассвете мы расстались...

Русские женщины, всю ночь охранявшие нас, проводили меня теплым, сочувствующим взглядом. Я никогда не забуду этих благородных советских женщин, которые, по рассказам мамы, так заботились и ухаживали за ней, больной, измученной. Сколько любви и нежности проявили они к немке, которая была коммунисткой и женой вождя компартии...

Немного успокоенная, я на рассвете отправилась с транспортом заключенных дальше — в Нойбранденбургский концлагерь.

Там я выполняла самую тяжелую, черную работу на тюремной кухне. А как со мной обращались, можно судить по такому факту: я носила на голове красную косынку, другой не было. Как-то надзирательница, не взлюбившая меня, крикнула:

— Сними, наконец, свою красную косынку, коммунистическая свинья!

— Нет, я не свинья, — спокойно ответила я, продолжая чистить картофель.

Взбешенная надзирательница ударила меня кулаком. Инстинктивно защищая лицо, я подняла руку с кухонным ножом и случайно поранила эту фашистку. Она схватила огромную деревянную поварешку и стала меня избивать.

Прибежали эсесовцы, жестоко избили меня, потащили прямо по снегу в карцер. Несмотря на зимнее время, с меня сняли всю одежду, оставили босую, в одной легкой блузке. Две недели я провела в этом каменном мешке, где нельзя было ни лечь, ни сесть: стояла босая на цементном полу, дрожа от холода. Невозможно передать мои мучения! Истощенная голодом, больная, я все время думала об отце, и эти мысли согревали меня, вселяя бодрость и надежду. Очень беспокоила судьба мамы, ведь я же ничего о ней не знала с тех пор, как покинула Равенс-брюк.

Думала, что и она, вероятно, брошена в каменный мешок карцера, и над нею так же издеваются, как здесь надо мной.

До слез было ее жаль, но чем я могла помочь?

Через две недели меня, совсем больную, выпустили, наконец, из карцера.

И хотя все девушки, работавшие на кухне, подтвердили, что я ранила надзирательницу случайно, все же меня отправили на Допрос в Равенсбрюк. Сопровождаемая двумя охранниками, с трудом передвигала ноги по снегу. Деревянные колодки спадали, и я их выбросила, шла в чулках.

После допроса, где польские девушки, работающие на кухне, снова подтвердили, что я не виновата и не нападала на надзирательницу, меня отправили обратно в Нойбранденбургский концлагерь, написав на карточке: «Возвращение нежелательно».

Долго я еще болела, но, несмотря на это, меня посылали на грязную и тяжелую работу. Это вконец измотало мои силы, издергало нервы. Одна советская женщина-врач, тоже заключенная, тайно лечила меня, отрывала от своего пайка продукты и кормила. Помогали и другие.

Только благодаря этим заботам я не погибла.

Несмотря на весь ужас переживаемого, я твердо верила, что скоро будет конец нашим мучениям, что придут советские войска и освободят нас. Эта вера давала мне силы.

И действительно, нас скоро освободили. Я была еле живая, почти не ходила, но советский врач начал меня лечить и спас от неминуемой смерти. Этого никогда не забуду и всю свою жизнь буду благодарна советскому врачу.

* * *

— Я хочу дополнить рассказ Ирмы о бараке «Ночь и туман» в концлагере Равенсбрюк, — сказала Роза Тельман. — Ведь мне пришлось там сидеть с советскими женщинами вместе, и довольно долго.

Какие это были замечательные женщины!

Гитлеровская пропаганда представляла советских женщин некультурными и жестокими. Когда же пришлось столкнуться с ними ближе, да еще в таких жутких условиях, я поняла, какое золотое сердце и чуткая душа у русской женщины. Сколько внимания и заботы проявили ко мне советские патриотки, обездоленные, замученные зверским обращением эсесовцев.

Они терпеливо ухаживали за мной, когда я, тяжело больная, лежала одиноко у холодной стены и ко мне запрещали подходить под угрозой смерти.

Их это не пугало... У моей постели дежурили день и ночь, доставали лекарства, нашлась среди них женщина-врач, которая лечила меня. Благодаря ей я начала понемногу поправляться. А женщины, сами голодные, делились со мной своими скудными порциями хлеба и маргарина. Кто-то даже ухитрился достать для меня теплое белье и чулки, хотя это строго запрещалось.

Я выжила в концлагере только благодаря этим самоотверженным, благородным русским женщинам!

В долгие черные ночи, дрожа от холода, истощенная голодом, я думала о своей единственной дочери Ирме, беспокоилась о ее судьбе. Куда ее отправили тогда, после нашей встречи? Сердце сжималось при мысли о жестокой мести гестаповцев, ведь их грязная, кровавая рука могла коснуться и моей Ирмы.

Ежедневно я видела, как умирали сотни заключенных. Зверства эсесовцсв доходили до безумства Бледные, изнуренные лица женщин в концлагере с глубоко запавшими щеками казались прозрачными. Но все же в их скорбных глазах светилась искра надежды па освобождение Советской Армией. Только этой надеждой все и жили, опа поддерживала нас в самые страшные минуты.

Весной 1945 года все чаще стали налеты авиации. В концлагерь доходили слухи о том, что русские уже перешли границы Германии. Эсесовцы свирепели, уничтожая людей. А мы, заключенные, оживлялись, подходили поближе друг к другу, хотя собираться группами нам было запрещено. Но так хотелось обменяться хоть немым, понимающим взглядом и ободрить надеждой на близкое освобождение.

Лихорадочно блестели у всех глубоко запавшие от голода глаза, но женщины опускали головы, чтобы не выдать палачам своих чувств.

Как часто я думала о муже: доживет ли он до освобождения, встретимся ли еще, не расстреляют ли его палачи?

Как ненавидели они его, эти двуногие звери!

Вспоминала его мужество в тюремных стенах, его благородное и чуткое отношение ко мне. 13 января 1940 года исполнилось двадцать пять лет, как мы поженились. В тот день поехала в ганноверскую тюрьму и привезла пирог с его вензелем и цифрой «25». Думала, он будет