В семье Эрнста Тельмана - Евгения Александровна Сатулла

Но удивилась я, когда зашла в его тюремную камеру! На столе стоял букетик живых цветов, вокруг букета — венок, сплетенный из еловых веток с вырезанной цифрой «25». Он добился у тюремной администрации разрешения купить все это, чтобы отметить нашу «серебряную свадьбу». Сам он был оживлен, с блестящими глазами и сияющей улыбкой. Я чувствовала себя счастливой! Эрнст торжественно поблагодарил меня за мою дружбу, верность и преданность в эти трудные годы...

С какой болью я вспоминала об этом, когда сама сидела в концлагере. Кто же теперь навестит его в тюрьме? Кто принесет, хоть изредка, Передачу с воли? Кто узнает о его здоровье, ведь он в последнее время стал хворать от тяжелого тюремного режима, от сидячей жизни, отсутствия свежего воздуха и угнетенного настроения.

С моим арестом всякая связь его с внешним миром была прервана.

Никакие письма не доходили с воли, даже те многочисленные телеграммы со всех концов мира, которые приходили в день его рождения, администрация тюрьмы ему не передавала. Наоборот, ему говорили:

— О вас уже давно все забыли!

Но он знал, что его не забыли верные друзья, кто еще на свободе борется против фашизма, против войны.

«Кто же принесет мне весточку о муже и дочери?» — с горечью думала я. Неизвестность мучила и томила, угнетала, унося последние силы хуже, чем болезнь.

А концлагерная жизнь шла своим чередом. На рассвете, еще затемно, все должны были выстраиваться на поверку и стоять часами в дождь и снег, в любую погоду. Кто не выдерживал такой пытки и падал обессиленный, того тотчас же тащили в крематорий.

День и ночь дымились страшные огненные печи, сжигая человеческие трупы. Дым и гарь наполняли воздух, в жаркие дни все задыхались. Лагерный врач с медицинскими сестрами делал обход по блокам, чтобы выявить умирающих и скорее отправить их в крематорий. Все знали, что их ждет такая же участь.

Среди медицинского персонала в Равенсбрюке находилась военнопленная — врач Антонина Никифорова, известная всем как «доктор Антонина». Многим помогала она, особенно тем, кто попадал как тяжело больной в «ревирный блок». Это — своеобразный лагерный лазарет. Там не лечили, там больные ждали смерти, и дорога оттуда была прямо в крематорий.

Но доктор Антонина, связавшись с медперсоналом ревира, часто по-настоящему лечила несчастных узниц, и, если ей удавалось спасти от смерти кого-либо, в ее больших, добрых и усталых глазах вспыхивал на миг огонек радости.

— Когда я болела воспалением почек, — продолжала Роза Тельман, — то и меня снабжала лекарствами эта советская женщина-врач. Я навсегда благодарна ей.

В концлагере Равенсбрюк в то время сидело много немок-антифашисток, среди которых была и коммунистка Лиза Ульрих — депутат парламента, сотрудничавшая с Кларой Цеткин. Кончался девятый год ее заключения. Одетая в полосатое платье, как все узницы, она выделялась только красным винкелем — треугольником, нашитым на рукав. Это означало, что она особо опасная политическая преступница.

Лиза Ульрих работала в столярном цехе. Часто с инструментом она заходила ко мне в барак, будто бы проверять оконные рамы. Незаметно подкладывала кое-что из продуктов, раздобытых на кухне, или же какую-либо теплую вещь. Изредка удавалось ей пронести газету или журнал, и я с жадностью набрасывалась на чтение, стараясь узнать, что делается на воле, нет ли каких сообщений о муже.

Но о нем ничего не писали...

* * *

С Лизой Ульрих я была уже знакома, знала ее домашний адрес. Поэтому на следующее же утро приехала к ней домой, чтобы побеседовать.

Она встретила меня очень приветливо и рассказала много интересного о своей работе и о Розе Тельман.

— Я почти два года прожила в Советском Союзе, — сказала она, — работала в аппарате Коминтерна в 1924 году. По возвращении в Германию выступала с докладами о жизни в СССР, особенно во время предвыборной кампании в Рейхстаг в 1932 году.

Это, конечно, не нравилось гитлеровским молодчикам, которые тогда рвались к власти. В ноябре 1933 года меня арестовали и отправили в концлагерь Равенсбрюк. Только через три года выпустили на свободу.

Поступив на фабрику, я вела там нелегально пропагандистскую работу, так как не могла примириться с тем, что фашисты хозяйничают в нашей стране. И снова меня бросили в тот же концлагерь, где просидела около девяти лет.

Когда война приближалась к концу, в 1944 году, мы, антифашистки, узнали о прибытии в концлагерь Розы Тельман и решили во всем помогать ей. Прежде всего достали для нее теплую одежду, которую удалось незаметно стащить со склада.

Во время болезни Розу Тельман тщательно оберегали, чтобы не отправили ее в крематорий.

Члены нашей подпольной организации, которой я руководила (в немецкой группе было сто человек, но было еще несколько групп других национальностей), поочередно дежурили возле фрау Розы, приносили ей лекарства и продукты, доставаемые с большим трудом. Связались мы и с русскими женщинами, среди которых Роза Тельман жила в бараке «Ночь и туман». Действовали сообща.

Наш женский комитет, объединяющий все национальные группы в концлагере, делал все возможное, чтобы жена вождя компартии Германии выжила даже в таких трудных условиях. Когда она поправилась и узнала, кто ее друзья, то просила, чтобы и ее приняли в подпольную организацию. Ее, конечно, приняли, но избирать в руководство нельзя было, чтобы не провалить всю нашу нелегальную организацию, ведь за фрау Розой постоянно следили.

С болью мы замечали, как постепенно таяли ее силы и она худела на наших глазах, но мужественно и стойко переносила все тягости лагерной жизни.

Когда же узнали, что приближается Советская Армия, то все мы очень волновались и боялись, как бы эсесовцы не убили Розу. Строили всевозможные планы, чтобы помочь ей бежать...

В Равенсбрюке сидела выдающаяся деятельница движения Сопротивления — француженка Мари-Клод-Вайян Кутюоье, которая очень сдружилась с «доктором Антониной» и Розой Тельман.

Дружба в условиях фашистского концлагеря — самая крепкая. Горе сближало нас. Задушевные разговоры, хотя и недолгие, украдкой, все же поддерживали морально, вливали бодрость в измученные тела, давали силы переносить все тяготы жизни в страшном застенке, обнесенном высокой каменной стеной с колючей проволокой, через которую пропущен электрический ток. Отсюда дорога была только в крематорий. Ежедневно умирало по триста-четыреста Человек, но прибывали все новые и новые партии заключенных, которых ждала страшная участь. Мы наблюдали, как сжигали в крематориях горы трупов и восемь перегруженных до отказа печей едва успевали принимать страшный груз из высохших, как скелеты, человеческих тел.