В семье Эрнста Тельмана - Евгения Александровна Сатулла

Такое же пламя пылало в крематориях Освенцима, Майданека, Бухенвальда... Все, кто видели это кровавое зарево и пережили весь ужас концлагерной жизни, никогда не забудут этого и вечно будут благодарить Советскую Армию за свое освобождение, — сказала мне на прощание Лиза Ульрих.

* * *

Я рассказала Розе Тельман о своей беседе с Лизой Ульрих.

— Эта замечательная коммунистка, — сказала она, — для меня много сделала, да н не только для меня. Ее все любили. Она очень переживала и беспокоилась обо мне, особенно в то время, когда невдалеке уже гремели залпы орудий Советской Армии, несущей нам свободу.

На всю жизнь останется в памяти день освобождения...

Был апрель 1945 года. Заключенные с радостью прислушивались к канонаде, гремевшей вдали, словно раскаты грома. Собирались небольшими группами — по трое-четверо и перешептывались.

Помню, как ко мне подошла немецкая коммунистка Мария Видмайер и сказала тихо:

— Роза, нам надо с тобой поговорить, чтобы никто не видел.

Недалеко от швейной мастерской, где работали заключенные, стояла пустая машина. Мы залезли в ее кузов и притаились.

Блоковая была предупреждена и следила, чтобы никто нас не обнаружил. Мы с Марией Видмайер долго обсуждали план спасения, так как боялись, что эсесовцы перед концом могут всех нас уничтожить.

Через несколько дней мне исполнялось пятьдесят пять лет. Жить еще так хотелось, чтобы узнать о судьбе дочери и мужа. Не верилось тогда сообщениям о его смерти в Бухенвальде, — возможно, что это фашистская провокация. Я надеялась еще увидеть мужа живым, освобожденным из тюрьмы советскими воинами.

Мы обсудили план побега при первом же удобном случае. Вскоре такой случай представился.

— Готовьтесь к эвакуации! — раздался резкий голос фашистки-надзирательницы. Все облегченно вздохнули. Ведь эвакуация еще не смерть, все же есть какой-то шанс на спасение.

Подали эшелоны... Концлагерь, словно муравейник, засуетился, зашумел. Радостно собирались женщины в неведомую дорогу, но удары резиновой палкой по голове возвращали к суровой действительности. То тут, то там свистели нагайки, раздавались крики избиваемых женщин, выстрелы, лай огромных овчарок. Словно бледные тени, одетые в полосатые, как матрацы, лагерные одежды, в грубых деревяшках на больных, израненных ногах, женщины двигались безмолвно, бесшумно, опустив головы.

Плакали дети. Их, этих маленьких мучеников, высохших, как мумии, пригнали к вагонам первыми. Матери сидели здесь же, но отдельно. Детей отрывали от них, чтобы причинить больше горя и страданий. Бледные, изможденные в своей восковой прозрачности лица детей смотрели с надеждой на женщин, ласково обращавшихся с ними.

За долгие месяцы и годы, проведенные в концлагере, в тесноте и грязи, дети отвыкли от ласковых слов и забот. Их всегда окружали эсесовцы и злые немки-надзирательницы, избивавшие несчастных крошек пинками и палками. Детские слезы не трогали сердец этих злых фурий, утративших человеческий облик и материнские чувства. Свист нагайки и ругань всегда были ответом на плач детей.

— Мама! Мамочка! — бросилась со слезами одна пятилетняя девочка к русской женщине, которая была назначена вместе со мной эвакуировать детей, грузить их в эшелоны.

Русская мать-страдалица прижала к исхудавшей, измученной груди чужое дитя, нежно гладила спутанные, давно нечесанные волосики огрубевшей, но по-матерински нежной рукой.

— Хоть чужое дитя приласкаю, и то легче на сердце, а где-то мое, родное? Должно быть, тоже здесь или уже сгорело в крематории, как тысячи других, — сказала женщина и заплакала.

Дети окружили ее — живые скелеты, обтянутые кожей, со сморщенными, не по-детски серьезными, без улыбки, личиками. Все хотели приласкаться к «маме».

Я тоже прижимала к себе малышей и плакала, вспоминая свою Ирму. Где-то она теперь?

Пробегавшая мимо надзирательница закричала:

— Это еще что за нежности? Шнель! Шнель! Расстреляю!

Детей грузили в эшелоны. Я помогала им, наблюдая ужасные сцены. Проходившие мимо матери протягивали к детям руки, кричали и плакали, глядя на эти страшные скелеты, в которых трудно было узнать даже родного ребенка.

Но эсесовцы не смягчались при виде материнского горя. В воздухе свистели нагайки, исполосовывая спины несчастных узниц. Матерей к детям не допустили.

Эшелоны были уже переполнены заключенными. Отправлена первая партия. Вдруг раздался страшный взрыв. За ним второй, третий... Мы насторожились. Это взлетали в воздух склады со взрывчатыми веществами. Пламя, словно огненное море, бушевало вокруг.

Вдали слышалась глухая канонада. Пути были отрезаны. Вскоре начался воздушный налет. С самолетов полетели бомбы. Эсесовцы засуетились, им было уже не до заключенных, надо спасать свою шкуру и бежать подальше.

Советские войска приближались...

— Что делать с заключенными? — спросили зондерфюрера лагеря.

— Взорвать вместе с эшелонами! — был приказ.

Но привести этот страшный приказ в исполнение им уже не удалось. Советская Армия наступала со всех сторон с молниеносной быстротой. У эсесовцев не оставалось времени для расправы. Все, кто мог, начали разбегаться.

Я смотрела на русскую женщину, которая возилась с плачущими детьми, успокаивая их. Было страшно за судьбу детей.

— Что же нам теперь делать? — спросила я ее.

— Вам надо бежать! И немедленно.

— А вы?

— Я останусь с детьми. Скоро сюда придут наши советские войска, и все будет хорошо. А вам надо пока где-нибудь спрятаться, чтобы убегающие эсесовцы не пристрелили. Пересидите в лесу, вы там будете не одна.

И я бежала...

В лесу я действительно встретила советских девушек-партизанок, тоже бежавших из нашей камеры «Ночь и туман». Они помогли и здесь. Ведь я была совсем больна, едва держалась на ногах. В лесу — сыро, холодно. Был апрель... Кто-то из девушек накинул мне на плечи теплый платок. Я еле сдерживала слезы, видя такую заботу обо мне, чужой для них женщине.

Поздно вечером постучала в домик на окраине Фюрстенберга, выбрав победнее. Мне открыли. Я была в полосатом халате узницы концлагеря. Пришлось сказать чужим людям, кто я.

Меня тотчас переодели, накормили и спрятали. Там я скрывалась два дня. На третий в город вступили советские войска...

Наконец пришло освобождение!

Первые солдаты, которых я увидела, были мне как родные. Я с восторгом смотрела на красные звездочки на их запыленных пилотках. Жители прятались от русских, боясь расправы, но я первая смело вышла навстречу. Смотрела на советских солдат, не решаясь заговорить, и слезы текли по щекам. «Отчего вы плачете?» — спросил меня молодой паренек с лихо сдвинутой набекрень пилоткой.

Я, конечно, не поняла вопроса. Тогда он объяснил знаками, что надо, мол, радоваться, а не плакать.

— Я плачу от счастья, я — Роза Тельман, — сказала я.

Солдат по-немецки не понимал, но, услышав знакомую фамилию Тельман, удивился, почему плачущая