Мемуары маркизы де Ла Тур дю Пен - Наталия Петровна Таньшина

женой, мальчика лет пятнадцати — семнадцати и двух девочек. Я видела, как они уходили пешком по снегу; первые трое несли на спине груз, увязанный, как заплечная корзина. Муж вел в поводу скверную лошадь, запряженную в небольшие сани, на которые он нагрузил два бочонка — один с мукой, другой с солониной, топоры, огородный или какой-то другой инструмент, несколько свертков и обеих девочек.

Добравшись до Кентукки, штата ныне столь цветущего, а тогда пустынного, они должны будут обратиться к представителю того человека, который им продал или сдал в аренду их участок земли под ферму. Первым их делом станет рубка деревьев для строительства бревенчатого дома, log house. Пока что их поселят у себя соседи. Затем им предстоит расчистить землю от кустарника, подпалив подлесок; в огне сгорят заодно и нижние ветки деревьев. Когда растает снег, они пройдут по углям бороной и посеют пшеницу. Ничего другого не требуется для хорошего урожая. Понемногу большие деревья, у которых сгорели только нижние ветки, будут использованы на строительство изгородей, fences, разделяющих владение на несколько участков; из этих участков тот, который лучше всего орошается, станет лугом и пастбищем. И вот уже семья на пути к процветанию. Путешественник, проезжающий мимо, увидит, как из хижины выходят семь или восемь детей всех возрастов, свежих и бодрых, живущих на кукурузной муке, молоке и масле, и все они уже с четырех лет стараются быть полезными.

Обычно за такое владение выплачивается небольшая рента зерном или деньгами. Наша ферма выплачивала пятнадцать бушелей зерна натурой или деньгами Petroon'y Ренсселеру, и так же обстояло дело на всех фермах его огромных владений, простиравшихся на восемнадцать миль в ширину и на сорок две в длину.

Господин Дежарден привез из Европы полный комплект обстановки и, в числе прочего, хорошую библиотеку в тысячу или полторы тысячи томов. Он позволял нам брать книги, и мой муж или господин Шамбо читали мне по вечерам, пока я работала.

Мы завтракали в 8 часов, а обедали в час дня. Вечером, в 9 часов, мы пили чай с тартинками с нашим превосходным маслом и прекрасным сыром stilton, который прислал нам господин де Талейран. К этой посылке он приложил для меня подарок, который доставил мне величайшее удовольствие, — красивое и добротное дамское седло с уздечкой, попоной и прочими принадлежностями. Никогда еще подарок не приходился так кстати. Дело в том, что при покупке фермы нам достались еще две красивые кобылки одинаковой масти и роста, но очень разные по характеру.

Одна была смирная, как ягненок, и, хотя она никогда до того не знала удил, я на нее села в тот же день, как ее впервые оседлали. За несколько дней я ее выездила так, будто это была манежная лошадь. У нее были очень приятные аллюры, а когда надо было, она шла за вами, как собачка. Другая кобыла была какой-то демон; господин де Шамбо, кавалерийский офицер, при всем своем умении не смог ее укротить. Только к весне с ней удалось совладать, поставив ее пахать между двух сильных лошадей и за ноздри закрепив головы всех трех животных к одной толстой палке. Первые разы ее это так бесило, что через десять минут она уже была вся в поту. Однако со временем ее удалось усмирить. Это была отличная кобыла, стоящая по меньшей мере 25–30 луидоров.

II

Раз речь зашла о весне, интересно будет рассказать, с какой быстротой она наступала в этих краях. Широта 43 градуса тут начинала снова ощущаться в полную силу. Северо-западный ветер, господствовавший всю зиму, в первых числах марта внезапно прекратился. Стали дуть бризы с юга, и снег растаял с такой быстротой, что на два дня дороги превратились в бурные потоки. Поскольку наше жилище стояло на склоне холма, мы вскоре были уже избавлены от белого покрова. Зимой траву защищал от мороза слой снега толщиной в три-четыре фута, так что теперь меньше чем за неделю луга зазеленели, покрылись цветами, а леса наполнились бесчисленным разнообразием растений, неизвестных в Европе.

Дикари, зимой совсем не появлявшиеся, стали вновь заходить на фермы. Один из них с началом холодов попросил у меня разрешения нарезать веток какого-то дерева вроде ивы с побегами толщиной в палец и длиной в пять-шесть футов; за это он обещал мне за зиму сплести корзины. Я совершенно не рассчитывала на выполнение этого обещания, сильно сомневаясь в том, что дикари до такой степени рабы своего слова, хотя меня в этом и уверяли. Я ошибалась; сошел снег, и не прошло и восьми дней, как мой индеец появился с грузом корзин. Из них он мне отдал шесть, вставленных одна в другую. Первая, круглая и очень большая, была так хорошо сплетена, что держала налитую воду, как глиняный горшок. Когда я хотела заплатить ему за корзины, он наотрез отказался и согласился взять только миску оставшейся после сбивания масла сыворотки, которая дикарям очень по вкусу. Меня предупреждали, чтобы я никогда не давала им рома, к которому они питают неумеренную страсть; мне, кстати, и самой случилось как-то в Трое быть свидетельницей отвратительной сцены.

Один дикарь, проходя по городу со своей женой, остановился перед маляром, занятым отделкой местной лавки. Несколько молодых людей попросили его нарисовать у себя на коже черным и красным те узоры, которые он наносит, отправляясь на войну. Он согласился при условии, что ему дадут кварту рома. Эта английская мера соответствует французским полутора литрам{146}. Он с большой серьезностью уселся на скамью, и его жена, взяв кисточку, нарисовала ему на коже очень ровно полумесяцы, змей, изображения солнца и другие знаки. После этого он издал воинский клич, клич сбора, клич к атаке и так далее… До этих пор все было довольно забавно, и ничего более. Но тут он потребовал обещанную плату, и ему принесли кварту рома. Он взял и выпил единым духом все до капли, после чего сразу свалился замертво на песок у реки. Его жена, с необыкновенным терпением, присущим дикарским женщинам, уселась рядом с ним и так, не шевелясь, просидела несколько часов. Очнувшись от своего забытья, он устремился к реке, чтобы смыть покрывавшие его цветные рисунки. Но вода, вместо того чтобы смыть их, только смешала и размазала краски по его телу. Зрелище было ужасное. Только тут он понял, что над ним посмеялись, а этого дикари никогда не прощают. Он ушел, произнося угрозы и проклятия, и разумные люди говорили тем,