Мемуары маркизы де Ла Тур дю Пен - Наталия Петровна Таньшина

при этих словах у меня кровь застыла в жилах. К счастью, в этот критический момент один из пассажиров вытащил нож и ткнул им в бедро одного из быков. Животное от внезапной боли бросилось в воду, трое остальных последовали за ним, и паром выровнялся, хотя и зачерпнул воды столько, что она стояла в нем по щиколотку.

Мэт хотел дать мне выпить стаканчик рома, но я отказалась, и очень напрасно. В большой спешке я опять уселась верхом на свою кобылу и галопом вернулась на ферму. Сразу по приезде моя негритянка заставила меня выпить горячего питья. Несмотря на это, назавтра у меня началась лихорадка, возобновлявшаяся потом каждый день в тот же час и на одно и то же время. Ничто не могло меня вылечить, ни превосходная хина, которую господин де Талейран прислал мне из Филадельфии, ни снадобья французского хирурга по имени Руссо. Этот Руссо был, возможно, не больший врач, чем я сама. Но он был француз и оказал нам кое-какие услуги, и уже одно это внушало мне некоторое доверие.

Приступы лихорадки, длившиеся по пять-шесть часов, сильно вредили моим делам по хозяйству. Они меня ослабляли и лишали аппетита; хотя я и не оставалась никогда в постели, меня трясло от холода при 30 градусах, и я делалась неспособна ни к какой работе. В этих обстоятельствах мне пришла на помощь одна добрая девушка-соседка, жившая с родителями в лесу неподалеку от нас. Она была по ремеслу портниха и превосходно шила. Утром она приходила к нам на ферму и оставалась весь день, не требуя иной платы, кроме еды.

Моему сыну тогда уже исполнилось пять лет, хотя, судя по его росту, ему можно было дать все семь. Он превосходно говорил по-английски, даже гораздо лучше, чем по-французски. Одна дама из Олбани, жена англиканского священника, дружившая с семейством Ренсселер, очень его полюбила. Он уже много раз проводил у нее послеобеденное время. Однажды она мне предложила забрать его к себе на все лето, обещая научить его читать и писать. Она меня убеждала, что в деревенской жизни у меня нет времени им заниматься, что он подхватит от меня лихорадку, и приводила много других доводов, чтобы склонить меня уступить ее желанию.

Эта дама звалась госпожа Эллисон. Ей было сорок лет, и она никогда не имела детей, что было для нее неутешным горем. В конце концов я согласилась доверить ей Юмбера, и он жил у нее очень счастливо, окруженный заботой. Это решение избавило меня от большого беспокойства. На ферме я постоянно боялась, как бы с ним не случилось несчастья из-за лошадей, которых он очень любил. Не было почти никакого средства помешать ему ходить вместе с неграми в поле, а особенно водиться с дикарями, с которыми он постоянно хотел уйти. Мне рассказывали, что индейцы иногда похищают детей. Когда я видела, как они часами напролет сидят неподвижно у моей двери, я воображала себе, что они поджидают благоприятного момента, чтобы забрать моего сына.

IV

К нам во двор часто заезжал красивый фургон с грузом отличных овощей. Он принадлежал квакерам-трясунам, жившим в шести или семи милях от нас. Возчик этого фургона каждый раз у нас останавливался, и я никогда не упускала случая поговорить с ним об их образе жизни, обычаях и вере. Он пригласил нас посетить их хозяйство, и однажды мы решились туда съездить. Известно, что эта квакерская секта принадлежит к реформированной секте старых квакеров, которые нашли приют в Америке вместе с Пенном.

После войны 1763 года одна англичанка объявила себя апостолом реформы. У нее появилось много последователей в штатах Вермонт и Массачусетс. Многие семьи передали свое имущество в общий фонд и купили земли в еще не заселенных частях страны. Но по мере того, как расчистка лесов приближалась к их поселениям, они продавали свои хозяйства, чтобы забраться еще дальше. Однако решение уехать они принимали только тогда, когда непосредственно рядом с ними поселялся какой-нибудь землевладелец, не входящий в их секту.

Те, о которых я говорю, были тогда со всех сторон укрыты несколькими милями леса, и им пока не приходилось опасаться соседей. Хозяйство их ограничивалось с одной стороны лесами площадью 20000 акров, принадлежащими городу Олбани, а с другой стороны рекой Мохок.

Они, конечно, теперь уже не живут в той местности, где я с ними познакомилась, а ушли дальше, за озера. Их поселение отпочковалось от главного, Лебанон, расположенного в большом лесу, через который мы ехали из Бостона в Олбани.

Наш негр Прайм, который знал все дороги в окрестностях, отвез нас к ним. Мы ехали сначала по меньшей мере три часа через лес по едва заметной дороге; потом, после заставы, обозначавшей границу владений квакеров, дорога делалась более видной и ухоженной, но нам пришлось еще проехать большое расстояние по лесу, перемежавшемуся там и сям лугами, где на воле паслись коровы и лошади. Наконец мы выехали на обширную поляну, окруженную со всех сторон лесом; через нее протекал большой ручей, а посередине располагалось поселение, состоящее из множества красивых деревянных домов и кирпичных зданий церкви, школ и общинного дома.

Квакер, с которым мы познакомились раньше, встретил нас доброжелательно, хотя и с некоторой сдержанностью. Прайму указали конюшню, где он мог поставить лошадей, поскольку постоялого двора там не было. Мы были предупреждены, что нас никто ничем не угостит и что разговаривать с нами будет только наш проводник. Он отвел нас сначала в великолепный, превосходно обработанный огород. Все там имело вид чрезвычайно благополучный, но без малейшего украшения. Множество мужчин и женщин занимались уходом за посадками и прополкой огорода, продажа овощей с которого составляла главный источник доходов общины.

Мы посетили школы для мальчиков и для девочек, огромные общинные конюшни, молочные помещения, производства масла и сыра. Повсюду можно было наблюдать порядок и абсолютное молчание. Дети, мальчики и девочки, были все одеты в одежду одной формы и одного цвета. Женщины, какого бы возраста они ни были, все носили одинаковые одежды из серой шерстяной материи, очень опрятные и чистые. Через окна можно было видеть ткацкие станки, только что окрашенные куски сукна, мастерские закройщиков и швей. Но не было слышно ни единого разговора, ни единой песни.

Наконец прозвонил колокол. Наш проводник сказал нам, что он объявляет начало молитвы, и спросил, не хотим ли мы присутствовать. Мы охотно согласились, и он отвел нас к самому большому из домов, внешне ничем