Мемуары маркизы де Ла Тур дю Пен - Наталия Петровна Таньшина

Один бедный матрос потерял в сражении обе ноги. Он был еще молод, здоров и сохранил большую силу в руках. Ему пришла мысль укрепить поперек своей лодки, сделанной из коры, круглую палку с лопастями на концах справа и слева. Сидя на корме лодки, он двигал эти лопасти. Фултон заметил эту хитроумную систему, когда однажды оказался в лодке бедного матроса, переправляясь на Лонг-Айленд в Бруклин, и тогда у него впервые появилась мысль применить пар для движения судов.

В Олбани была очень значительная торговля, для которой товары перевозились большими шлюпами или бригами. Почти все суда имели на корме хорошие каюты и салон и брали пассажиров. Путь вниз по реке до Нью-Йорка занимал примерно двадцать шесть часов, но во время подъема воды надо было вставать на якорь. Все старались отчалить из Олбани на утренней заре. Поэтому мы заночевали на борту одного из этих бригов и еще до восхода солнца были уже далеко от места отплытия. Гудзон, или Северная река, восхитительно красив. Его берега, усеянные домами и красивыми небольшими городками, расходятся широко в стороны перед цепью очень высоких и крутых гор, которая проходит по всей длине североамериканского континента и носит разные названия: Черные горы, Аппалачи, Аллегени. Перед входом в ущелье река образует большой водоем шириной в несколько миль, напоминающий ту часть Женевского озера, которую называют le Fond du lac, с той лишь разницей, что горы начинаются у края водоема, и вход в реку, расположенный между двумя скалистыми пиками, заметен только тогда, когда окажешься уже совсем рядом. Глубина воды в этом замечательном протоке так велика, что большой фрегат мог бы причалить к берегу, не опасаясь задеть дно. Все утро следующего после посадки на корабль дня мы плыли среди этих прекрасных гор. Потом отлив кончился, и мы сошли на сушу, чтобы посетить историческое место Вест-Пойнт, знаменитое предательством генерала Арнольда и казнью майора Андре.

Эта история, несомненно, известна, но я все-таки вкратце ее перескажу.

Американский генерал Арнольд до того момента не давал никаких оснований сомневаться в своей верности делу независимости Соединенных Штатов, и ему было доверено защищать место, где река Гудзон протекает через горы. Это то самое ущелье, которое стал бы форсировать Бергойн, если бы генерал Скайлер не заставил его сложить оружие в Саратоге.

Английский генерал Клинтон был заперт в Нью-Йорке, где его блокировала американская армия под командованием Гейтса. Занятие Вест-Пойнта было тем более важным для англичан, что это восстановило бы их сообщение с Канадой, доставшейся им во владение после позорного мира 1763 года. Захватить эту позицию было бы спасением для английской армии, и, по-видимому, были причины подозревать, что алчность Арнольда окажется сильнее патриотизма. С ним начали переговоры; их должен был вести молодой майор английской армии Андре, который уже не раз бывал у Арнольда в Вест-Пойнте. Когда генерал Гейтс узнал об этом, он отправил военный корабль к тому месту на реке, где Андре должна была подобрать лодка. Моряки с лодки предупредили Андре о присутствии американского корабля и убедили его, не предвидя печальных последствий своих советов, надеть одежду матроса. Но лодка не успела пройти и четверти мили, как была остановлена американским кораблем, и майор Андре оказался захвачен в плен. Поскольку он был переодет матросом, его признали шпионом и как шпиона приговорили к повешению.

Генерал Гейтс предложил обменять его на предателя Арнольда, который спасся, уйдя через горы. Англичане отказались; они слишком нуждались в его услугах, чтобы отдать его. Они пожертвовали Андре, казнь которого стала предметом многих сожалений в прозе и в стихах. Молодому человеку было всего лишь двадцать лет. Он был очень хорош собой и замечательно образован. Его смерть стала причиной или поводом для жестоких репрессий со стороны англичан.

Хотя я побывала во множестве разных мест и любовалась многими величественными явлениями природы, я никогда не видала ничего, что можно было бы сравнить с проходом через горы у Вест-Пойнта. Теперь он, без сомнения, потерял часть своей красоты, особенно если вырублены прекрасные вековые деревья, купавшие свои ветви в речной воде. Утесы этих гор были непригодны для земледелия, и потому я надеюсь, из любви к природе, что прозаическая страсть к сведению лесов под пашню их не затронула.

II

Мы прибыли в Нью-Йорк утром третьего дня пути и там у господина Лоу нашли господина де Талейрана. Они оказали нам самый дружеский прием. Обоих напугало, как я похудела и переменилась. Поэтому они и слышать не захотели о том, чтобы мне, как было намечено, ехать в Филадельфию; эта поездка должна была бы совершаться в почтовой карете, и мне пришлось бы две ночи провести в дороге. Мой муж отправился туда один, а меня поручили заботам миссис Фостер, домоправительницы господина Лоу. Эта превосходная женщина потчевала меня всеми укрепляющими средствами из своего медицинского арсенала. Четыре или пять раз в день она являлась с чашечкой какого-то отвара и, сделав реверанс на английский манер, произносила: «Pray, та’ат, you hadbettertake this»[20]. Я охотно подчинялась, так надоели мне стенания господина де Талейрана насчет моего угасания.

Три недели, проведенные в Нью-Йорке, остались в моей памяти как приятнейшее время. Мой муж вернулся через четыре дня. Он успел полюбоваться прекрасным городом Филадельфией. Но я гораздо более завидовала тому, что он видел великого Вашингтона, который был моим героем. Я до сих пор не могу утешиться, что не видела в лицо этого великого человека, о котором мне так часто говорил его большой друг господин Гамильтон.

В Нью-Йорке я снова встретилась со всем семейством Гамильтонов. Я присутствовала при их прибытии в Олбани в фургоне, которым правил сам господин Гамильтон, когда после своего ухода с поста министра финансов он вернулся к адвокатской практике — она давала ему больше шансов оставить своим детям хоть небольшое состояние. Господину Гамильтону было тогда от тридцати шести до сорока лет. Хотя он никогда не бывал в Европе, он говорил на нашем языке, как настоящий француз. Его выдающийся ум и здравомыслие составляли приятное сочетание с оригинальностью господина де Талейрана и живостью господина де Ла Тур дю Пена. Каждый вечер эти три замечательных человека, а с ними член Учредительного собрания господин Эммери, господин Лоу и еще два или три известных лица, собирались после