Двор Ядовитых Сердец - Элис Нокс

Усмехнулся, и звук вышел довольным.

— Но времена изменились. Войны кончились. А он... он остался прежним. Опасным и непредсказуемым даже под гнётом проклятия.

Дориан наклонился ближе к застывшему лицу, посмотрел в каменные глаза.

— И слабым. Потому что полюбил. — Голос стал мягче, почти нежным. — Любовь делает всех слабыми, предсказуемыми и лёгкими.

Он выпрямился, развернулся к нише, где стояла я, и подал небрежный, властный знак рукой.

— Выводи её, Талвинор. Пусть полюбуется на свою работу.

Путы ослабли мгновенно, растаяли, как дым, и я рухнула на колени, не в силах стоять. Руки Талвинора подхватили под локти — жёстко, без церемоний, — вывели из ниши за гобелен, поставили на ноги перед статуей.

Перед Морикаем.

Ноги дрожали так сильно, что я едва стояла, и Талвинор держал меня, удерживая прямо, и я смотрела на него — на серое лицо, на застывшие глаза, что устремились в небо, полные боли и любви, — и не могла дышать, не могла думать, мир сузился до этого образа, выжег всё остальное.

Он думает, это я убила его. Умер в уверенности, что я вонзила нож. Что я ненавижу.

Что всё — каждый поцелуй, каждое невысказанное «люблю», каждая ночь — было ложью.

И я не могу ему сказать правду. Никогда.

Крик вырвался из груди — долгий, надломленный, животный, полный такого ужаса и боли, что голос сорвался, превратился в хрип, но я кричала снова и снова, пока горло не разодрало, пока не осталось воздуха, и звук не превратился в беззвучный вой.

Дориан смотрел на меня с интересом, словно изучал результаты опыта.

— Кричи, дорогая, — сказал он мягко, почти сочувственно. — Это ничего не изменит.

Он шагнул ко мне, обошёл статую, остановился перед моим лицом, и рука поднялась, взяла за подбородок, заставила отвести взгляд от Морикая, посмотреть на него.

Серебристо-зелёные глаза горели довольством, с чем-то похожим на нежность.

— Теперь ты моя, Верена, — голос был почти ласковым. — Полностью моя. Некому больше встать между нами. Некому защитить тебя.

Рука скользнула вниз, по шее, по ключице, легла на живот — плоско, ладонь накрыла полностью, пальцы раздвинулись, словно обнимая, и он потянул меня за собой по коридору, прочь от статуи, прочь от серых глаз, застывших с мольбой.

Я шла за ним не думая, ноги двигались сами, безвольно, машинально, и мир вокруг был размытым, нереальным, словно я смотрела на всё сквозь толщу воды.

Морикай мёртв.

Он думает, я убила.

Ничего больше не важно.

Он тянул меня за собой быстро, уверенно, шаги отдавались эхом в пустом коридоре, и я смотрела на его спину, на изумрудный бархат, на корону из живых ветвей, покачивавшуюся при каждом шаге, и не чувствовала ничего.

Пустота.

Мы свернули за угол, начали подниматься по витой лестнице. Ступени были крутыми, узкими. Рука Дориана перехватила моё запястье, сжала так сильно, что кости заныли, но я не чувствовала боли.

Ушёл из жизни, думая...

И тогда что-то щёлкнуло глубоко внутри. Как печать, сорванная одним рывком. Пустота отхлынула волной, и на её месте хлынуло что-то горячее, яростное, обжёгшее изнутри, вернувшее чувства, мысли, осознание.

Он убил его.

Дориан убил Морикая.

Обманом. Подло. Моими руками.

И теперь тащит меня, как добычу.

Ярость взорвалась — белая, ослепляющая, она залила всё, выжгла страх, боль, отчаяние, оставив только одно жгучее желание:

Убить.

Я дёрнулась резко, вырвала руку из его хватки с такой силой, что он споткнулся, обернулся с удивлением, не ждавший сопротивления.

И я набросилась на него.

Без мыслей, без плана, только ярость и руки, тянувшиеся к его горлу.

Пальцы впились в шею, сжали, давили на кадык, пытаясь перекрыть воздух, раздавить, сломать, и я слышала, как он задохнулся, как вырвался хриплый звук.

— Ты убил его! — крик вырвался хриплым, надломленным. — Убил! Ублюдок! Я убью тебя! Слышишь?! УБЬЮ!

Вторая рука вцепилась в волосы, дёрнула так сильно, что корона из ветвей слетела, покатилась по ступеням, и я тянула, рвала, царапала ногтями кожу, лицо, всё, до чего могла дотянуться.

Он попятился, потерял равновесие на ступени, и мы рухнули вместе — он назад, я на него, — покатились вниз по ступеням, ударяясь о камень, и боль взрывалась в плече, в боку, но мне было всё равно.

Я продолжала цепляться, бить, царапать. За Морикая, за его глаза, за любовь, что с ним умерла.

Мы остановились на площадке, и Дориан схватил мои руки, оттолкнул с силой, перевернулся, прижал меня к полу, навис сверху.

На лице его расползалась довольная улыбка, исказив черты.

— Вот она, — прошептал он, и в голосе звучало восхищение. — Вот моя яростная богиня. Наконец-то проснулась.

Я попыталась укусить, достать до его горла зубами, но он отстранился, и смех вырвался — лёгкий, почти радостный.

— Да, — выдохнул он. — Вот такой я тебя и хотел. Живой и яростной.

Рука поднялась, и я не успела увернуться.

Резкий, хлёсткий удар пришёлся по щеке — моя голова резко качнулась в сторону, мир вспыхнул белым, и во рту появился металлический привкус крови.

— Но непокорных, — добавил он холодно, — нужно учить.

Второй удар — сильнее, в ту же щеку, и на этот раз я почувствовала, как что-то треснуло внутри, как боль взорвалась огнём, разлилась по лицу.

Он поднялся, схватил меня за волосы, дёрнул вверх, и я вскрикнула, когда кожа головы натянулась, угрожая разорваться.

— Встань, — скомандовал он.

Я плюнула ему в лицо — кровью, заполнившей рот.

Удар пришёлся в живот — жёсткий, выбивающий воздух, — и я согнулась пополам, задыхаясь, пытаясь вдохнуть, но лёгкие не слушались.

Дориан развернул меня, подхватил одним движением и закинул на плечо, как безвольную куклу.

— Нет! — крик вырвался хриплым. — Отпусти! Отпусти, ублюдок!

Я била его кулаками по спине, по рёбрам, царапала, дёргалась, пытаясь вырваться, соскользнуть, но его рука держала крепко, сжимала бёдра так сильно, что заныли кости.

Он пошёл дальше по коридору — быстро, уверенно, словно не замечая моих ударов, моих криков, — и каждый его шаг отдавался болью в животе, где впивалось его плечо.

— Кричи, дорогая, — сказал он весело. — Мне нравится. Покажи всю ярость. Всю ненависть. Хочу услышать.

— Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ! — крик разорвал горло. — НЕНАВИЖУ! ТЫ УБИЛ ЕГО! УБИЛ!

— Знаю, — ответил он мягко. — И это прекрасно.

Дверь распахнулась — я услышала