Двор Ядовитых Сердец - Элис Нокс

Пауза, и пальцы скользнули вниз, провели по моей шее медленно.

— О том, что с тобой можно создать нечто идеальное. Не наследника — у меня уже есть Элсоран и Азриан, они унаследуют двор. Но они фейри. А значит, связаны договорами, традициями, старыми законами.

Рука скользнула ещё ниже, к ключице.

— А бастард от смертной некромантки, — голос потеплел, словно он смаковал мысль, — не будет связан ничем. Ни клятвами. Ни правилами дворов. Он станет чистым инструментом. Идеальным оружием.

Я смотрела в потолок, не слыша, не понимая, слова доходили приглушённо.

— Командир твоей армии мёртвых, — продолжал он мечтательно. — Обученный с рождения, послушный и безжалостный. Он не будет знать любви — только долг. Не будет знать жалости — только приказы.

Рука легла на живот — плоско, ладонь накрыла полностью.

— Но для этого нам сначала нужно избавиться от ублюдка, что уже занимает место в твоём прекрасном чреве.

Глава 16

Мир дрогнул.

Слова дошли с задержкой, словно им пришлось пробиваться сквозь толщу пустоты, окутывавшей разум, — и в груди что-то шевельнулось, ожило, пробилось сквозь онемение.

Бледное лицо. Широко распахнутые глаза. Губы приоткрылись беззвучно, пытаясь сформировать слово, вопрос.

— Что? — голос вышел хриплым, надломленным, едва слышным.

Дориан усмехнулся, увидев, что я наконец-то вернулась, вышла из оцепенения, обратила на него внимание.

— О, милая, — протянул он почти ласково, и в голосе слышалась насмешка, смешанная с чем-то похожим на нежность, — ты же ещё не почувствовала, конечно. Как могла бы? Срок слишком мал. Несколько дней, не больше.

Его рука на моём животе сжалась чуть сильнее, погладила — медленно, круговым движением, словно он уже чувствовал там что-то, что я не могла ощутить.

— Но в тебе зародилась искра. От него. — Пауза, и голос стал тише, задумчивее. — Совсем крохотная. Едва заметная. Как тлеющий уголёк в пепле.

Глаза прикрылись, и на лице отразилось что-то похожее на сосредоточенность, словно он прислушивался к чему-то, что я не могла слышать, к музыке, что играла только для него.

— Но я король весны. — Взгляд открылся, встретился с моим, и глаза светились уверенностью. — Я чувствую зарождение новой жизни. Первый трепет, что ещё не стал биением сердца, но уже готовится. Это моя природа, моя суть, я не могу ошибаться в таких вещах.

Он наклонился ближе, так что наши лица оказались в дюйме друг от друга.

— Ты беременна, Верена. От Карателя.

Три слова упали как камни в стоячую воду, разошлись кругами, разрастались, заполняли всё.

Пустота треснула, рассыпалась на осколки, и на её месте хлынуло что-то живое, горячее, что обожгло изнутри, вернуло чувства, мысли, осознание.

Моя рука дрогнула, потянулась к животу инстинктивно — медленно, дрожаще, словно прикасаясь к чему-то священному, хрупкому, что могло разбиться от одного неосторожного движения.

Морикай.

Его ребёнок.

Последнее, что осталось от него на этом свете.

Дориан перехватил мою руку за запястье, сжал, не дав коснуться живота.

— Но, как я уже сказал, — голос стал жёстче, холоднее, потерял всю мягкость, превратился в лезвие, резавшее без жалости, — это досадное недоразумение. Ошибка, которую легко исправить.

Он отпустил мою руку и поднялся с кровати — плавно, неспешно, каждое движение было отточенным, элегантным. Натянул штаны, застегнул рубашку, поправил воротник.

— Нельзя такой прекрасный сосуд, — продолжил он, застёгивая манжеты, — марать семенем мёртвого изгнанника. Это было бы... неправильно. Расточительно.

В голове мучительно медленно начали поворачиваться шестерёнки, складывать картину из осколков, что он раскидал передо мной.

Беременна от Морикая. Крохотная искра, тлеющий уголёк. Последний кусочек его, что ещё жив.

И Дориан хочет...

Осознание хлынуло ледяной волной, захлестнуло с головой, не давая дышать.

Убить.

Он хочет убить ребёнка. Уничтожить последнее, что связывает меня с Морикаем.

Дориан поправил последнюю пуговицу на жилете, оглядел себя в зеркале с довольной усмешкой, словно готовился к обычному приёму, а не к убийству.

— Не волнуйся, дорогая. Будет быстро. Мои сыновья знают, что делают. Они... опытные в таких делах.

Дориан хлопнул в ладоши — звук резкий, отрывистый, заставивший меня вздрогнуть.

— Элсоран! Азриан!

Дверь мгновенно открылась, словно они ждали за ней всё это время, и два фейри вошли — беззвучно, плавно, как тени.

— Она в вашем распоряжении, — сказал Дориан равнодушно. — Уберите недостаток, аккуратно. Не хочу, чтобы она умерла, ещё пригодится.

Один из близнецов — невозможно было различить, кто именно — расстегнул пряжку своего ремня медленно, методично, и кожа со скрипом выскользнула из петель на штанах.

Он провёл ремнём между пальцев, проверяя вес и гибкость. Штаны сползли чуть ниже на бёдрах, но он не обратил внимания — только смотрел на меня, наслаждаясь страхом на моём лице.

Второй близнец шагнул ближе к кровати, схватил меня за горло резко — жёстко, безжалостно, — и я задохнулась, когда пальцы впились в кожу, перекрыли воздух на мучительную секунду.

— Тише, — сказал он спокойно, почти ласково, удерживая хватку. — Не вырывайся. Так будет только больнее.

В его другой руке материализовалась плеть — кожаная, с несколькими хвостами и металлическими наконечниками.

Меня накрыла новая волна ужаса: холодная, липкая, парализующая.

Я дёрнулась, попыталась отползти, но спина уже упиралась в изголовье, деваться было некуда, и руки схватили покрывало инстинктивно, потянули его к подбородку, бессмысленно, как будто тонкая ткань могла защитить от того, что идёт.

Нет, пожалуйста, нет. Только не это, только не снова.

Близнецы переглянулись, посмотрели на меня сверху вниз, и улыбки стали шире.

Один поднял ремень, медленно провёл пряжкой по ладони.

Второй взмахнул плетью, и хвосты свистнули в воздухе — тихо, но угрожающе.

— Начнём? — спросил один.

— Начнём, — согласился второй.

Дориан отошёл к двери, небрежно поправил воротник и обернулся через плечо.

— Когда закончите — приведите её в порядок. Вымойте, оденьте во что-нибудь приличное. — Усмехнулся. — Завтра хочу видеть её свежей. У нас впереди долгая и счастливая жизнь вместе.

***

Первым был тот, что с плетью.

Он сорвал покрывало одним резким движением, швырнул на пол, и я осталась голой, беззащитной под двумя парами чёрных пустых глаз.

— Красивая, — протянул он, проводя кончиками пальцев по моей ключице, шее, опускаясь ниже. — Отец всегда умел выбирать.

Рука сжалась на груди — грубо, болезненно, ногти впились в кожу, оставили полумесяцы крови.

Я дёрнулась, попыталась