Двор Ядовитых Сердец - Элис Нокс

Двойник отступил на шаг назад — плавно, неспешно, словно исполнял танец, отрепетированный до мелочей, — и руки разжались, отпустили его, дали покачнуться, как подрубленному дереву, и рухнуть на колени с глухим стуком, отозвавшимся болью в моей собственной груди.

На лице двойника расползлась улыбка — медленно, как трещина на льду, триумфально, полная наслаждения и торжества, что заставило желудок скрутиться ещё сильнее.

Это была не моя улыбка.

Никогда, ни при каких обстоятельствах не была моей.

— Потому что я ненавижу тебя, — прошептал мой голос, и каждое слово капало ядом, растекалось в воздухе, отравляло всё вокруг. — Каждое прикосновение. Каждый поцелуй. Каждую ночь, что я терпела рядом с тобой.

Двойник склонил голову набок, разглядывая его сверху вниз, как интересный экспонат, как сломанную игрушку.

— Ты правда думал, что я могу полюбить такое чудовище, как ты? — голос стал тише, интимнее, что делало эти слова ещё жесточе. — Монстра. Карателя, чьи руки по локоть в крови невинных.

Пауза, и улыбка стала шире, обнажила зубы.

— Я считала дни, Морикай. До твоей смерти. И вот он — мой последний день с тобой. Наконец-то.

Нет. Нет, это не я. Не мои слова. Не моя улыбка. Не мои руки держали нож.

Скажи ему! Закричи! Пусть знает правду!

Я рвалась из пут отчаянно, безумно, дёргалась всем телом, пыталась вырваться, и магия врезалась в кожу огнём, жгла, резала, но мне было всё равно — я дёргалась снова и снова, пытаясь хоть пошевелить пальцем, хоть издать звук, любой, чтобы он услышал, обернулся, увидел меня, настоящую.

Пусть хоть метка скажет! Пусть почувствует, что это ложь!

Но метка молчала — она не могла дотянуться до него сквозь камень, уже начинавший забирать его.

Он смотрел на двойника — на меня, как думал до последнего вдоха, — и я видела, как гаснет всё, секунда за секундой: надежда умерла первой, любовь боролась дольше, но и она затрепетала, задрожала, начала меркнуть.

Остался только ужас. И боль — такая боль, что я чувствовала её всем телом, каждой клеткой, словно нож вонзили не в его грудь, а в мою.

— За... что... — выдавил он, и кровь хлынула из горла, залила губы, подбородок, капала на пол, смешивалась с той, что текла из раны. — Я... я любил тебя... всем, что было... всем, что осталось...

Двойник рассмеялся — мой смех, лёгкий, мелодичный, но искажённый чем-то чужим, жестоким, что превращало его в издёвку.

— Я знаю, — сказал он равнодушно, словно обсуждал погоду. — Жаль, что это не взаимно. Ты был ошибкой, Морикай. Слабостью. Глупым, отчаянным выбором, который я сделала, чтобы выжить.

Пауза, и голос стал холоднее льда.

— И я рада, что это заканчивается. Наконец-то свободна от тебя.

Проклятие запустилось.

Я увидела, как камень начал ползти от сердца — серая кора расползалась по груди медленно, неумолимо, и я слышала звук — тихий, скрежещущий, как будто тысячи крошечных кристаллов врастали в плоть, превращая её в мёртвый камень, дюйм за дюймом.

Морикай попытался вдохнуть, но грудь не поднялась — лёгкие каменели изнутри, сжимались, твердели, и только хриплый, булькающий звук вырвался из горла, и кровь брызнула, окрасила губы ещё больше красным.

Его руки дрогнули, поднялись — слабо, дрожаще, — потянулись к двойнику умоляюще, как последняя попытка дотянуться до той, кого любил.

Но двойник смотрел на протянутые руки, и на лице читалось холодное и абсолютное отвращение.

— Не нужно мне твоё «всё», — сказал мой голос презрительно. — Не нужен ты.

Камень пополз выше — рёбра, плечи, шея, — с тем же скрежещущим звуком, царапавшим по нервам, заставлявшим хотеть закричать, только чтобы не слышать его больше.

Он пытался говорить, но губы уже не слушались, каменели, застывали, и только один звук вырвался — надломленный, полный невыносимой боли:

— Ве...ре...на...

Моё имя. Последнее слово, что он произнёс в жизни.

С любовью. Вопреки всему. Вопреки ножу, этим словам, предательству.

Камень дошёл до челюсти, и губы застыли, замерли навсегда.

Последнее, что осталось живым — глаза.

Серебряные, широко распахнутые, они смотрели на двойника — на меня, как он думал до последней секунды, — и в них я увидела всё, что он чувствовал перед тем, как тьма забрала его навсегда:

Боль. Не от ножа, не от камня — от слов, пронзивших сердце изнутри.

Непонимание. Как та, что шептала «люблю» час назад, могла говорить «ненавижу» сейчас?

Предательство, абсолютное, окончательное. Оно заполняло глаза и затмило всё остальное.

Что-то внутри меня разорвалось окончательно, рассыпалось на осколки, резавшие изнутри, не дававшие дышать.

Он умер, думая, что я его убила. Что всё было ложью. Что я ненавижу. И я никогда, никогда не смогу сказать ему правду.

***

Двойник отряхнул платье от пыли — мой жест, моё движение, украденное и извращённое, — и посмотрел на статую долго, с головы до ног, словно оценивая завершённую работу.

На губах играла довольная, удовлетворённая улыбка.

Потом развернулся к нише, где стояла я, и взгляд встретился с моим сквозь узкую щель в гобелене.

Серебристо-зелёные глаза смотрели с триумфом, и в них плескалось что-то тёмное, хищное, что заставило холод разлиться по спине новой волной.

Форма начала таять.

Лицо поплыло, черты смазались, как акварель под дождём, контуры расплылись, и тело вытянулось, стало выше, шире, плечи расправились, и через несколько мучительных секунд передо мной — перед статуей Морикая — стоял Дориан в своём настоящем обличье.

В костюме из изумрудного бархата, расшитом золотом, переливавшемся в лунном свете. Корона из живых ветвей и цветов венчала голову, и на лице играла та же довольная усмешка.

Он посмотрел на статую, склонил голову набок, словно любуясь.

— Как давно я хотел это сделать, — произнёс он негромко, и голос дышал глубоким удовлетворением, почти негой. — Сотни лет ждал момента. Двести лет планировал, искал способ. Сотни лет он был занозой в моём боку, камнем в сапоге, что натирает, не позволяя забыть о себе ни на секунду.

Он обошёл статую медленно, провёл длинными пальцами по застывшей щеке, по серым губам, навечно замершим в последнем слове.

— Во времена старых войн он погубил не одну мою армию, — продолжил он задумчиво, словно рассказывал старую сказку. — Резал без разбора, без жалости, как и положено Карателю Двора Тьмы. Тысячи моих воинов пали от его руки. Целые батальоны стирались в пыль, когда