Двор Ядовитых Сердец - Элис Нокс

Комната.

Его комната.

Ужас залил холодной волной, выжег ярость, оставил только первобытный страх.

Нет. Не здесь. Не с ним.

— НЕТ! — крик стал отчаяннее. — ОТПУСТИ! НЕ СМЕЙ!

Дориан бросил меня на кровать — я упала на спину, на мягкие подушки, на шёлк, — и попыталась вскочить, убежать, но он навис надо мной мгновенно, прижал к кровати весом своего тела.

Руки схватили мои запястья, прижали над головой к подушкам — одной рукой, крепко, и я дёргалась, вырывалась, но не могла освободиться.

— Тише, — прошептал он, и лицо его было в дюйме от моего. — Не трать силы. Сохрани их. Понадобятся.

— Я УБЬЮ ТЕБЯ! — крик сорвался на рыдание. — УБЬЮ! КОГДА-НИБУДЬ! СЛЫШИШЬ?!

— Слышу, — усмехнулся он. — И жду не дождусь, когда ты попытаешься.

Свободная рука скользнула вниз, к шнуровке платья, начала развязывать — медленно, методично, и каждое прикосновение обжигало отвращением.

— Знаешь, — начал он задумчиво, — я ждал этого момента с того самого дня, как привёл тебя в свой Двор.

Шнуровка ослабла, платье сползло с плеч.

— Я хотел тебя тогда. Сразу. — Голос стал тише. — Но Морикай встал между нами. Забрал то, что должно было быть моим.

Я попыталась укусить его, дотянуться зубами до шеи, но он отстранился, и смех вырвался довольный.

— Но теперь его нет. — Пауза. — Теперь ничто не мешает мне закончить то, что мы начали в день твоего прихода.

— НЕТ! — я дёрнулась отчаянно, всем телом, пыталась скинуть его, оттолкнуть, но он был тяжелее, сильнее. — НЕ СМЕЙ! НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ!

Дориан наклонился ближе, губы коснулись моего уха.

— Ты моя, Верена, — прошептал он. — И я возьму то, что принадлежит мне.

И началось то, от чего не было спасения.

Я кричала, билась, царапалась, кусалась — делала всё, на что хватало сил. Но его руки были везде: крепкие, неумолимые, они рвали ткань, прижимали, держали.

Нет. Нет. Боги, нет.

Морикай. Морикай, помоги.

Но он не мог помочь.

Он был мёртв.

Мёртв, уверенный в моём предательстве.

И это осознание сломало последнее, что держало меня.

Крик оборвался, превратился в беззвучные рыдания, и тело обмякло, перестало сопротивляться.

Нет смысла. Больше нет смысла.

Дориан почувствовал, как я сдалась, и голос его стал мягче, почти нежным:

— Вот так, дорогая. Не борись. Так будет легче.

И я закрыла глаза, отстранилась от того, что происходило с телом, ушла глубоко внутрь, туда, где была только тьма и пустота.

Я перестала бороться.

— Вот так, — прошептал он, и руки скользнули по моим рёбрам вниз, к бёдрам, сжали, оставляя следы пальцев на коже. — Намного проще, когда не сопротивляешься.

Остатки платья он сорвал резко, ткань треснула, разошлась по шву, и холодный воздух ударил по обнажённой коже, заставил непроизвольно вздрогнуть.

Я зажмурилась сильнее, попыталась уйти, но тело предавало — дрожало под его руками, реагировало на холод, на прикосновения, бывшие везде, навязчивые, владеющие.

Не здесь, уйди. Морикай, вспомни его.

Бал. Момент, когда он дарил метку.

— Я хочу провести это время с тобой, — шептал он, и пальцы касались руки нежно, благоговейно.

Серебряные искры, тепло, любовь в его глазах...

Боль пришла резкая — Дориан не был нежным, не собирался быть, — и я прикусила губу до крови, чтобы не закричать, не дать ему удовлетворения.

Вкус металла разлился по рту.

Вернись к нему.

Морикай улыбался, держал мою руку, целовал метку сквозь перчатку.

Но реальность врывалась снова и снова: руки Дориана на моих бёдрах, разводившие, удерживавшие. Вес его тела давил, не позволял двигаться. Горячее дыхание на шее, губы, оставлявшие влажные следы, кусавшие и метившие.

— Моя, — шептал он между укусами. — Теперь полностью моя.

Я попыталась уйти глубже в воспоминания, но боль не давала — острая, разрывающая, она тянулась изнутри наружу, жгла, и слёзы текли из-под закрытых век, хотя я не хотела плакать, не хотела показывать слабость.

Дориан продолжал двигаться, и каждое движение отдавалось болью, и я чувствовала, как тело разрывается, как что-то внутри ломается, не только физически.

Время перестало существовать — была только боль, холод, отвращение, от которого во рту стояла горечь.

— Смотри на меня, — скомандовал он вдруг, и рука схватила моё лицо, сжала щёки, заставляя повернуться. — Открой глаза, Верена. Хочу видеть.

Я не открыла.

Удар пришёлся по щеке вновь, не сильный, скорее предупреждение.

— Сказал, открой.

Я открыла — медленно, через силу, и мир был размытым от слёз.

Дориан навис надо мной, смотрел в лицо, и в серебристо-зелёных глазах плескалось торжество, удовлетворение, что-то тёмное и плотоядное.

— Вот так, — прошептал он. — Хочу видеть, как ломаешься.

И продолжил, не отрывая взгляда, заставляя смотреть, не давая уйти в себя, и это было хуже всего — видеть его лицо, его довольную улыбку, знать, что он наслаждается моей болью.

Я закрыла глаза снова — не в силах больше смотреть, — и на этот раз он не заставлял открывать, только тихо рассмеялся.

— Беги в свои воспоминания, дорогая. Всё равно не поможет. Ты здесь, со мной. Теперь это твоя реальность.

***

Когда всё закончилось, я поняла не сразу.

Только почувствовала, как вес с тела исчез, как холод его кожи сменился холодом воздуха на обнажённых плечах, как дыхание стало свободнее.

Открыла глаза медленно, с трудом, веки были тяжёлыми, словно налиты свинцом.

Потолок, резные балки из тёмного дерева. Тени от свечей плясали, превращая узоры в живых существ.

Тело не было моим — оно лежало где-то далеко, отдельно от меня, и я смотрела на него со стороны, как на чужую вещь, сломанную и выброшенную.

Не чувствовала боли. Не чувствовала холода. Не чувствовала ничего.

Оцепенение вернулось, заполнило всё пространство внутри, вытеснило последние осколки того, кем я была раньше.

Дориан лежал рядом на спине, дыхание его было ровным и размеренным, и одна рука небрежно лежала на покрывале между нами.

Он повернулся на бок, оперся на локоть, посмотрел на меня долго, изучающе, и на губах играла довольная улыбка.

Рука поднялась, коснулась моего лица — нежно, почти ласково, — отвела белую прядь волос, прилипшую к влажной щеке, убрала за ухо.

— Знаешь, о чём я думал, — начал он задумчиво, и голос был мягким,