Двор Ядовитых Сердец - Элис Нокс

Я.

Шипы блестели в свете свечей, обещая боль, смерть, конец.

Я подняла руку — размеренно, почти лениво. И тьма хлынула навстречу.

Чёрная волна некромантии взорвалась из моей ладони, разлилась по залу холодным туманом, что пожирал свет, высасывал тепло, превращал живое в мёртвое одним прикосновением.

Две силы столкнулись посреди зала. Зелёная весна и чёрная смерть. Жизнь и тьма.

Они схлестнулись с грохотом, что сотряс стены, заставил люстры звенеть, свечи — погаснуть десятками.

Боролись.

Ни одна не могла взять верх — лозы пробивались сквозь тьму, прорастали, тянулись ко мне, но тьма пожирала их, превращала в прах, в пепел, что оседал на пол серым снегом.

Воздух между нами искрил, потрескивал от напряжения, что не должно было существовать в одном пространстве.

Стены задрожали, посыпалась пыль с потолка, куски штукатурки падали вниз, разбивались о пол.

Зал разрушался вокруг нас, не выдерживая противостояния двух сил, что были слишком велики, слишком древни, чтобы поместиться в одних стенах.

Дориан улыбался.

Даже сейчас. Даже когда пот блестел на лбу, когда руки дрожали от усилия, когда власть жгла его изнутри, требуя слишком много.

Улыбался — уверенно, торжествующе, словно уже выиграл.

— Ты сильна, дорогая! — прокричал он над грохотом магии, и голос звенел безумной гордостью. — Но я король три тысячи лет! Ты думаешь, что какая-то жалкая...

Он не договорил, потому что почувствовал это.

Мертвецы — моя армия, моё проклятое воинство — при каждом прикосновении, случайном или намеренном, при каждом мимолётном контакте костлявых рук со смертной плотью высасывали нечто большее, чем кровь.

Жизнь.

Она текла из тел солдат тонкими серебряными нитями — такими яркими, что я видела их сквозь дым и хаос битвы. Видела, как они тянутся от умирающих к моим мертвецам, а оттуда — ко мне, прямо в грудь, где вместо сердца зияла пустота.

И боги, какой это был вкус.

Сладкий, как первый глоток вина после недель жажды. Пьянящий, как запах крови на морозном воздухе. Живой — настолько живой, что каждая капля чужой магии, что вливалась в меня, заставляла разум пылать ярче, тело пульсировать сильнее, а мощь расти.

Десятки источников, сотни. Каждый солдат, что падал под мечами моих мертвецов, каждый фейри, что истекал кровью на мраморе, становился топливом для чудовища, которым я стала.

А Слёзы Весны — та проклятая магия, что я выпила, когда всё ещё было целым, когда я всё ещё была собой, — откликнулись на чужую власть как на призыв.

Они множили её.

Разгоняли, усиливали. Превращали каждую каплю украденной жизни в реку, каждую искру — в пожар, что разрастался, пожирал всё на своём пути, грозил сжечь меня изнутри, но я не останавливалась.

Не могла остановиться.

Потому что чем больше я пила, тем сильнее становилась, а чем сильнее становилась — тем больше хотела.

Бездонный колодец. Пустота, что никогда не наполнится.

И на другом конце нашего магического противостояния — Дориан слабел.

Моя чёрная волна некромантии набухла, выросла вдвое, поглотила его изумрудную весну, раздавила, словно та была не силой трёхтысячелетнего короля, а жалким огоньком свечи под ураганом.

Дориан пошатнулся.

Ноги подогнулись — едва заметно, но я видела, потому что я видела теперь всё: каждую трещину в его силе, каждую секунду, что его магия утекала сквозь руки, как вода сквозь решето.

— Как... — выдохнул он, и лицо, что всегда было таким совершенным, таким уверенным, побледнело до синевы, — как ты... это невозможно...

Руки задрожали. Изумрудные искры, что вспыхивали вокруг него секунду назад, погасли.

А я росла.

Власть разрасталась внутри, заполняла каждую клетку, каждый нерв, пульсировала в такт сердцебиению — бум-бум, бум-бум — ритм войны, ритм смерти, ритм мести, что наконец-то пришла.

Боль, что терзала меня часами — пустота в животе, где должна была биться крошечная искра; память о руках близнецов, что резали, насиловали, разрушали; каменные глаза Морикая, что смотрели на меня сквозь зал, полные обвинения, — всё это пылало.

Превратилось в топливо. В чистое, безжалостное пламя, что питало мощь лучше любой украденной магии.

Я была разрушением.

Ментально, физически, абсолютно.

И Дориан наконец-то это понял.

— Нет, — прошептал он, и голос — тот самый голос, что приказывал, насмехался, владел всем и всеми, — надломился. — Это невозможно... я король... я правил тысячелетиями... я...

Колени подогнулись окончательно.

Он рухнул на четвереньки с глухим стуком, ладони ударились о мрамор, голова опустилась, волосы упали на лицо, скрывая выражение, но неважно, что там было.

Потому что я уже знала.

Страх.

Я дёрнула ладонью, и мертвецы развернулись к своему истинному врагу.

Первый схватил Дориана за лодыжку, потянул вниз. Второй — за вторую ногу.

Дориан покачнулся, попытался призвать магию, но третий и четвёртый мертвецы схватили руки, дёрнули в стороны — распинали.

Он рухнул на спину. Голова ударилась о мрамор с мокрым стуком.

— Нет! — закричал он впервые, и в голосе была настоящая паника.

Они набросились стаей — десятки рук цеплялись за конечности, плечи, горло, распинали на полу, растягивали, пока он дёргался и кричал.

Власть вспыхивала слабыми искрами — последняя попытка. Но мертвецов было слишком много.

Я подошла не спеша. Каждый шаг отдавался болью в израненном теле, в разорванной спине, в сломанных рёбрах, в кровоточащих разрезах, что покрывали кожу, но боль больше не имела значения.

Боль была просто фоном.

Остановилась над ним, посмотрела сверху вниз на короля, что три тысячелетия правил этим двором железной рукой, а теперь лежал распятый на полу, беспомощный, как жертва в собственной игре.

Дориан посмотрел на меня снизу вверх, и в серебристо-зелёных глазах, что когда-то смотрели на меня с насмешкой, с владением, я увидела нечто, чего совсем не ожидала увидеть.

Восхищение.

Даже сейчас. Даже распятый на полу, окружённый мертвецами, истекающий силой. Даже в последние секунды жизни — он восхищался.

Своим творением.

Я опустилась на колени рядом с ним, не обращая внимания на острую боль в разбитых рёбрах. Приблизила лицо к его горлу, где быстро, отчаянно, как крылья пойманной птицы пульсировала артерия.

— Прощай, король, — прошептала я в его кожу и резко, жестоко, без колебаний вонзила зубы в его плоть.

Рвала, как зверь, как хищник. Кожа лопнула под давлением, мышцы сопротивлялись, но я пробиралась глубже, хрящи хрустели под зубами.

На языке вспыхнул вкус крови: горячий, сладкий, с сильным привкусом древней магии, что пульсировала в каждой капле.

Артерия разорвалась, и кровь хлынула потоком