Двор Ядовитых Сердец - Элис Нокс

Развернулась и пошла прочь, оставив их стоять среди руин, вечными стражами мёртвого зала.

Из всех, кто был здесь живым, остался только один.

Талвинор.

Он стоял у дальней стены среди руин и трупов, одежда забрызгана кровью, но на бесстрастном лице не дрогнул ни один мускул. Смотрел на меня спокойно, без страха, без осуждения.

Я остановилась, посмотрела на него, и ярость поднялась снова — тупая, тяжёлая. Он помог, он держал меня, пока Дориан...

Но Талвинор поднял руку медленно, ладонью вперёд, в древнем жесте мира.

— Я служил дому, — сказал он ровно, и голос был полон достоинства. — Не королю. Весеннему Двору, а не тому, кто сидит на троне. Такова традиция моего рода — дворецкие О'Дарли служат земле, корням, самой сути этого места. Короли приходят и уходят. Дом остаётся.

Пауза, и он посмотрел на меня долго, оценивающе, словно видел что-то, что я сама в себе не видела.

— Ты убила тирана. Освободила двор от гнёта, что длился три тысячи лет. От короля, что правил кровью, страхом и болью. Ты принесла смерть тому, кто смертью же и сеял.

Медленно, с величественным достоинством, опустился на одно колено среди крови и обломков. Склонил голову, и рука легла на сердце — древний ритуал признания нового правителя.

— Приветствую тебя, моя новая королева, — голос прозвучал торжественно, полным древнего обряда, что видел смену десятков правителей. — Верена О'Киф, Королева Шипов. Королева Весны и Возрождения. Повелительница Жизни и Смерти.

Ирония в титуле резала острее любого клинка. Весна и возрождение посреди моря крови, среди сотен трупов, в руинах рухнувшего дворца. Но в словах была правда, горькая и абсолютная.

Старое умерло. Что-то новое родилось из пепла и крови.

Я шагнула к трону медленно, каждый шаг оставлял кровавый след на разбитом мраморе. Поднялась по ступеням, скользким от крови Дориана, что ещё не успела высохнуть. Развернулась и села на трон — не спеша, с достоинством, что не соответствовало израненному телу, которое благодаря магии весны начало исцеляться.

Древесина впилась в разорванную спину, шипы на подлокотниках царапнули ладони, но я не чувствовала боли.

Тело Дориана лежало у подножия трона — бледное, опустошённое, с разорванным горлом.

Я лениво, почти равнодушно пнула его ногой, и оно скатилось вниз, рухнуло в лужу собственной крови с глухим мокрым всплеском.

Смех вырвался неожиданно. Сначала тихий, потом громче, истеричнее, граничащий с рыданиями.

Я сидела на троне голая, в крови — своей и чужой, — и смеялась, потому что смеяться было легче, чем осознавать.

Я королева. Королева руин и трупов.

Что-то тяжёлое легло на голову, царапнуло кожу шипами. Я слабо подняла руку, коснулась пальцами.

Ветви, розы, шипы. Они переплелись, выросли сами из магии весны, что бушевала внутри неконтролируемо, искала выход.

Корона.

Живая корона из шипов и кроваво-красных роз венчала мою голову.

Я была коронована собственной силой посреди моря крови.

Смех перешёл в рыдания, рыдания — обратно в смех, и я не могла остановиться, не могла...

Грохот распахнутых дверей ударил по ушам, оборвал истерику.

Смех застыл на губах. Тишина упала абсолютная, давящая.

Я медленно подняла взгляд.

И увидела их.

***

Процессия вошла в зал строем — чётким, военным, безупречным.

Двадцать воинов в чёрных доспехах, что поглощали свет свечей. Плащи развевались за спинами бесшумно. Шлемы закрывали лица полностью, оставляя видны только глаза — холодные, как зимняя ночь.

Они шли синхронно, сапоги стучали по разбитому мрамору в едином ритме, и звук разносился эхом по мёртвому залу.

Остановились у входа. Замерли, как статуи.

И тогда он вошёл.

Король Тьмы.

Высокий — на голову выше воинов. Широкоплечий. В доспехах из чёрного металла, что переливался тёмно-синим отливом в свете догорающих свечей. Плащ из тяжёлого бархата волочился по полу, собирал пыль, пепел и кровь. Корона из чёрного металла с острыми шипами венчала голову.

Лицо было жёстким, словно высеченным из гранита. Острые скулы, тонкие губы, сжатые в суровую линию. Глаза — серебряные, точь-в-точь как у Морикая, но холодные, пустые, в них не плескалось ничего живого.

Без крыльев. Спина ровная, прямая, закованная в чёрные пластины доспехов.

Он остановился на пороге. Посмотрел на зал.

Молчание.

Ни один воин не пошевелился. Никто не вздохнул.

Я не дышала, вцепившись в подлокотники трона так сильно, что шипы впились в ладони, оставили новые порезы.

Взгляд короля скользнул по руинам медленно, методично, оценивающе — профессионал, что читает поле боя.

По трещинам в стенах и потолке, откуда осыпалась штукатурка.

По телам, что усеивали пол — сотни трупов фейри, солдат, слуг.

По лужам крови, что залили мрамор, текли между плитами тёмными реками.

По близнецам-статуям из роз и шипов, что стояли у дальней стены с широко распахнутыми живыми глазами, полными вечного ужаса.

По телу Дориана у подножия трона — бледному, опустошённому, с разорванным горлом.

По мне — голой, в крови с головы до ног, с короной из живых шипов и роз, сидящей на троне Весеннего Двора среди всего этого кошмара. По армии мертвецов всё ещё стоящих по периметру.

Выражение его лица не изменилось. Ни один мускул не дрогнул. Но я видела, как на секунду сузились глаза. Как напряглись плечи под доспехами.

Взгляд короля двинулся дальше — к центру зала, к возвышению из белого мрамора, окрашенного кровью, к серой фигуре, что стояла на коленях с протянутыми руками.

К статуе.

Я видела, как что-то дрогнуло в серебряных глазах — что-то живое пробилось сквозь ледяную кору на секунду, прежде чем он снова взял себя в руки.

Боль.

Потом медленно, словно каждое движение давалось с усилием, он шагнул вперёд через кровь и тела, через обломки рухнувшего зала. Воины остались на месте — никто не последовал за королём.

Сапоги оставляли следы в крови, плащ волочился по мрамору, собирая красные пятна, но он не смотрел по сторонам. Только вперёд на сына.

Когда дошёл до возвышения, остановился у подножия и посмотрел вверх на серую фигуру. Молчание тянулось вечность — тяжёлое, наполненное непроизнесёнными словами, что никогда уже не будут сказаны.

Потом поднялся по ступеням, словно поднимался не на три ступени из мрамора, а на гору, что давила на плечи невыносимым грузом.

Встал перед статуей и протянул руку — медленно, почти неуверенно, что было странно видеть у такого могущественного существа. Пальцы коснулись каменной щеки, скользнули вниз к застывшим губам.

Холодный камень. Мёртвый.

Рука дрогнула, пальцы сжались в кулак, потом медленно разжались.

Он обошёл