Двор Ядовитых Сердец - Элис Нокс

На проклятие, что он сам наложил когда-то в гневе.

Рука поднялась, легла на мёртвый камень и замерла там в безмолвном признании вины.

Потом обошёл обратно, встал перед лицом сына и посмотрел в каменные глаза, что смотрели мимо него — на трон, на меня, на того, кого он любил в последние мгновения жизни.

Наклонился ближе, прижал лоб к холодному камню лба статуи и закрыл глаза. Губы шевельнулись беззвучно — слова, что никто не услышал, молитва или прощание, что пришло слишком поздно.

Постоял так долгую минуту, потом отстранился, выпрямился, и лицо снова стало каменной маской.

Сошёл с возвышения, развернулся и посмотрел на меня через зал — серебро в серебро, холод в пустоту.

Он изучал меня долго и молча: смертную девушку, сломленную и истекающую кровью, коронованную шипами, сидящую на троне среди моря трупов. Убийцу Дориана. Новую королеву. Или, может быть, просто ту, кого любил его сын.

Медленно кивнул — один раз, едва заметно, и жест был полон уважения, признания, понимания того, что здесь произошло.

Потом развернулся и размеренно пошёл к выходу держа спину неестественно прямо. У порога остановился, обернулся через плечо и посмотрел на статую в последний раз.

— Я не желал ему смерти, — голос прозвучал тихо, но разнёсся по залу гулким эхом. — Ехал вернуть. Не убить. Вернуть домой.

Пауза, и что-то в голосе надломилось — едва заметно, но я услышала.

— Опоздал.

Он шагнул за порог, и воины двинулись за ним синхронно — развернулись строем, и сапоги застучали по камню в едином ритме. Процессия покинула зал так же бесшумно, как вошла, и двери закрылись с глухим стуком.

Тишина вернулась, тяжёлая и абсолютная.

Я сидела на троне, смотрела на закрытые двери, и слёзы текли сами — беззвучные, горячие, за всех нас, кто опоздал спасти тех, кого любили.

Затем медленно протянула руку вперёд — через пространство зала, через реку крови, что разделяла нас. Зеркально его жесту. Словно наши пальцы могли соприкоснуться сквозь воздух и смерть.

— Прости, — прошептала я, и голос надломился впервые за всю эту ночь. — Я не смогла спасти тебя. Не смогла сказать правду, когда это было важно. Не смогла защитить то, что ты оставил во мне.

Слеза упала на мою руку и смыла каплю крови Дориана, оставив чистое пятнышко кожи у сгиба локтя.

И там, где она коснулась, вспыхнула серебряная искра — яркая, живая, пульсирующая.

Метка.

Я посмотрела на руку. Под слоем запёкшейся грязи и крови светились тонкие линии — кружева тьмы и серебра, узор, что он нарисовал своей магией в последнюю ночь, когда мир ещё был целым.

Защитная метка.

Она всё ещё жива, пульсирует в такт моему сердцу, светится мягким светом в темноте разрушенного зала.

Связь не умерла.

Даже когда он стал камнем. Даже когда его сердце остановилось. Даже когда он думал, что я предала.

Метка живёт.

А значит... где-то в этом камне... он тоже ещё жив.

Я подняла окровавленную руку выше — медленно, с усилием, — пальцы дрожали от усталости и боли, но я держала её твёрдо.

Голос вырвался из груди — хриплый, надломленный, но полный такой силы, что стены зала содрогнулись.

— Клянусь своей кровью, что пролилась этой ночью.

Кровь, что текла по руке, вспыхнула — изумрудным и чёрным, жизнь и смерть слились в одно пламя.

— Клянусь своей силой, что родилась из боли и ярости.

Земля под троном затряслась, лозы вырвались из трещин в полу, обвили подножие, словно закрепляя клятву в самой сути этого места.

— Клянусь своим троном, что взяла кровью и местью.

Мертвецы в зале опустились на колени — все, как один, в знак признания новой королевы и её слов.

— Я верну тебя, Морикай. Принц Тьмы. Каратель. Мой любимый.

Голос сорвался на последнем слове, но я продолжала, выплёвывая каждое слово как проклятие, как обещание, как молитву:

— Даже если придётся разорвать завесу между мирами. Даже если придётся поднять всех мёртвых этой земли. Даже если придётся отдать то, что от меня осталось.

Серебряная метка на запястье вспыхнула ярче — так ярко, что свет разлился по залу, отразился в каменных глазах статуи.

И на секунду — всего одно мгновение — мне показалось, что каменные пальцы дрогнули, потянулись ко мне навстречу.

Он слышит.

— Я найду способ, — прошептала я, и слёзы текли свободно теперь, смывали кровь с лица. — Клянусь тебе. Клянусь нам. Клянусь тому, что мы потеряли.

Ладонь сжалась в кулак, прижалась к груди — там, где должно было биться сердце, но теперь была только зияющая рана и ярость.

— Жди меня. Где бы ты ни был — в камне, за завесой, в царстве мёртвых — жди. Я приду за тобой.

Последние силы покинули меня разом. Ноги подкосились, руки обмякли, и мир поплыл перед глазами, потерял фокус, превратился в размытое пятно серых камней, красной крови и мёртвых лиц.

Темнота накрыла меня волной — мягкой, убаюкивающей, обещающей покой и забвение после бесконечной боли.

Последнее, что я увидела перед тем, как провалиться в небытие — серая статуя в центре разрушенного зала, окружённая морем крови и тел, с протянутой ко мне рукой.

И серебряная искра на моей коже, что продолжала светиться в темноте, пульсировать, жить.

Связь не разорвана.

Клятва дана.

Начинается охота за способом вернуть мёртвого.

Темнота поглотила всё.

Глава 17

Зуд начался как шёпот смерти.

Тихий, настойчивый, будто костлявые пальцы скользнули по внутренней стороне запястья — там, где кожа тонкая, где вены просвечивают зелёными нитями под бледностью, где когда-то жила метка, а потом десять тысяч лет была мёртвой.

Я повернулась на бок, сбрасывая руку с подушки. Шёлк простыни был прохладным под щекой, пах лавандой и чем-то более тяжёлым — мускусом, потом, остатками ночных утех, что не приносили ничего, кроме забвения на несколько часов.

Зуд усилился, стал жгучим, требовал внимания, и пустота внутри меня — там, где когда-то билось сердце, — дрогнула.

Глаза распахнулись.

Потолок, резные балки из тёмного дерева. Утренний свет, пробивающийся сквозь тяжёлые изумрудные занавеси, превращал комнату в подводное царство — зелёное, мерцающее, холодное, как моя душа.

На сгибе локтя горело.

Я неспешно подняла руку, точно боялась, что движение разрушит иллюзию,