Экономика каменного века - Маршалл Салинс

внимании к конкретному историческому измерению, противопоставленному обобщенным и абстрактным теориям о культурной эволюции, которые среди боасианцев ассоциировались с евгеникой и расизмом. Разделяя прогрессивные политические взгляды Боаса, Уайт, напротив, считал, что антропология должна заниматься обобщающим и научным изучением больших эволюционных процессов в культуре и ее трансформаций. На больших массивах этнографических данных антропологи должны были прослеживать эволюционные механизмы изучаемых обществ. Хотя Салинз пытался следовать за двумя великими антропологами одновременно, именно в работе с Уайтом он усвоил идею о том, что культура является главным эволюционным механизмом, определяющим развитие тех или иных социальных форм: культура была тем, что определяет поведение человека, действуя в качестве «суперорганической» сущности. Впоследствии из этой формулы для Салинза пропадет акцент на эволюции и ее язык станет менее «уайтовским», но взгляд на культуру как на определяющий фактор всего и вся останется с ним навсегда. Значимо и то, что Уайт также оказал сильное влияние на Салинза как прогрессивный политический мыслитель[220]. В годы политики маккартизма этот «доморощенный радикал» (Салинc, 2008: 58) тайно писал тексты для социалистических газет, участвовал в разных формах низовой радикальной политики и открыто обсуждал со своими студентами опасности активизма. В дальнейшем Салинз неоднократно подчеркивал, что любую борьбу и сопротивление невозможно понять без учета культурных представлений, позволяющих воображать и создавать альтернативные формы совместной жизни. Вера в преобразующую силу культуры постепенно стала одной из ключевых для его мышления[221]. Там, где для Уайта «индивидуальное действие ничего не значит во вселенной культуры, детерминирующей всё на свете» (Ibid. P. 69), Салинз пытается выкроить место для индивидуальной агентности и силы отдельного действия индивида[222].

После окончания бакалавриата и магистратуры в Мичиганском университете Салинз в 1952 году поступил в аспирантуру на программу антропологии в Колумбийском университете. Уже через два года, в 1954-м, в свои 24 года он получает докторскую степень. Позднее он шутил, что такая скорость в его случае объяснялась суровостью экзаменов в Мичигане: магистерский экзамен там был настолько сложным, что справиться с докторским в Коламбии ему не составило труда. Диссертационное исследование Салинза, посвященное полинезийской социальной стратификации, было сугубо библиотечным и основывалось на анализе большого числа этнографических данных о Полинезии. Он писал о связи родства и политики в этом регионе, а также о том, как «социальная структура подстраивается под технологическую эксплуатацию окружающей среды» (Sahlins, 1958: ix). В середине XX века в американской антропологии «кабинетные» диссертации были обычным делом, однако подход Салинза решительно отличался от большинства аспирантских работ, основанных на конкретных полевых исследованиях и длительной этнографической работе в изучаемых сообществах. В свое первое поле Салинз отправился только после защиты: в течение двух лет он проводил полевую работу на Фиджи, изучая историю острова Моала, по итогам которой он написал отдельную книгу (Sahlins, 1962).

Департамент антропологии Колумбийского университета, куда прибыл Салинз писать диссертацию, представлял собой любопытное место. С одной стороны, он был основан Францем Боасом, а после его смерти на департаменте продолжили преподавать некоторые из его верных учеников (например, Рут Бенедикт). С другой – ко времени поступления Салинза на департаменте происходили масштабные изменения. Наследие Боаса подвергалось ревизии, преподавали его оппоненты, профессорский состав постоянно менялся, а среди студентов формировались группы по теоретическим интересам. Одной из самых мощных таких групп были студенты-материалисты левых взглядов, включавшие в свои ряды Эрика Вульфа, Сидни Минца, Роя Раппопорта, Стенли Даймонда, Салли Фолк Мур и Марвина Харриса – будущих звезд различных направлений материализма в антропологической теории. Всех их объединяли левые взгляды и критическое отношение к прошлому собственной дисциплины. Салинз был частью этого широкого круга, разделял с ними левые взгляды и критический настрой, однако реализовывал это в русле неоэволюционистской логики. Позднее, в 1960-е, члены этого «кружка» будут критиковать наследие старой боасовской антропологии со всех сторон. Эрик Вульф опишет его как форму «либерализма, избегающего разговора о власти» (Anderson, 2019: 122), а Марвин Харрис в своем учебнике по истории антропологии представит развитие дисциплины как долгую борьбу между эволюционистами и их антинаучными оппонентами, подразумевая под последними боасианцев (Harris, 1968). Салинз же сохранит промежуточную позицию в этих дебатах и будет стараться совместить лучшее от боасовской антропологии с собственными неоэволюционистскими рассуждениями.

В Колумбийском университете Салинз знакомится также с историком Карлом Поланьи, радикально повлиявшим на его мышление, и участвует в знаменитом общеуниверситетском семинаре Поланьи по экономической истории. К тому моменту венгерский историк уже имел славу критика экономического империализма: он написал свою знаменитую «Великую трансформацию» (1944), показав, что процесс возникновения рыночных экономических форм в Европе был исторически случайным, а не неизбежным результатом, обусловленным устройством человеческой природы. Напротив, сама эта природа была переопределена в ходе автономизации экономического – процесса выделения экономики в отдельную сферу – и последующей экономизации любых проявлений социального, когда выделенная в отдельную сферу экономика начала определять способы мышления о любых формах совместного действия. Анализ Поланьи находился под значительным влиянием антропологии (в той же «Великой трансформации» Бронислав Малиновский выступает важным собеседником для развития одной из главных идей книги о социальной укорененности экономического действия[223]), которая определила не только его подход к историческому анализу экономического, но также указала на необходимость осознания того, что́ упускается экономической наукой и находится за ее пределами.

Поланьи отстаивал субстантивистский подход к экономике в противовес к формалистским подходам самих экономистов. Формалисты исходили из того, что принципы экономической науки универсальны и, следовательно, могут быть применимы ко всем обществам и историческим периодам, вне зависимости от особенностей их устройства, культурных представлений и способов организации социальных отношений. Поланьи и его коллеги, в свою очередь, настаивали на том, что «экономика» должна рассматриваться как укорененная в более широком социальном контексте область человеческих взаимоотношений, поскольку «экономическая деятельность человека, как правило, полностью подчинена общей системе его социальных связей» (Поланьи, 2002: 58), а экономика как отдельная сфера – это лишь недавнее натурализованное изобретение. Работы Поланьи разделили экономических антропологов на субстантивистов и формалистов, дебаты между которыми достигли своего пика в начале 1970-х, когда и была опубликована «Экономика каменного века». Именно на семинаре по экономической истории Салинз впервые активно вовлекся в размышление о границах экономической науки и ее хищничестве в определении окружающей реальности, а вопросы, которые ставил Поланьи на семинаре и в своей великой книге, – стали вопросами Салинза. Его ответы мы и читаем в «Экономике каменного века».

После возвращения из поля[224] на Фиджи Салинз начинает преподавать в Мичиганском университете, и тогда же наиболее ярко проявляется его политическая активность. Во время войны во Вьетнаме вместе с Эриком Вульфом и другими коллегами по университету он стал одним из инициаторов знаменитых образовательных протестов «teach-in» («обучение внутри», по аналогии с