Экономика каменного века - Маршалл Салинс

сидячими забастовками «sits-in», которые устраивали рабочие автомобильных заводов в сборочных цехах). В ночь на 24 марта 1965 года состоялась первая «teach-in» акция. Несколько тысяч студентов собрались в зданиях кампуса Мичиганского университета, чтобы принять участие в многочасовых открытых семинарах и лекциях своих преподавателей, посвященных критическому обсуждению американской внешней политики. Формат ночных образовательных встреч быстро распространился по десяткам других университетов, став одним из первых крупных интеллектуальных протестов против вьетнамской войны. Позднее Салинз лично посетил Вьетнам и опубликовал критическую статью о войне, а в 1968 году присоединился к протесту писателей и редакторов[225], отказавшихся платить часть налогов, идущих на военные расходы. Как писал сам Салинз спустя годы об этом «протесте эпохи древнего каменного века», именно периферийное положение Мичиганского университета по отношению к центрам американской контркультуры 1960-х, его «историческая отсталость» позволили сформировать в нем антивоенную стратегию, которая затем была распространена по всем университетам страны (Sahlins, 2009: 4). Эту политическую вовлеченность Салинз сохранил до конца своих дней, активно выступая против любых попыток милитаризировать антропологию[226].

Париж в каменном веке 1968-го

К концу 1960-х Салинз начинает постепенно отходить от собственных неоэволюционистских взглядов[227]. В это время он находится в состоянии политических и интеллектуальных поисков. Они были связаны, с одной стороны, с попыткой соединить символический анализ культуры с вниманием к ее материальным основаниям, а с другой – с переосмыслением теоретического наследия Уайта. В результате этих поисков Салинз сближается с французской этнологией и структурализмом, которые в то время активно проникали на американские департаменты антропологии и предлагали свежие способы решения давних теоретических проблем. В 1966 году по приглашению французского этнолога Мориса Годелье Салинз отправляется в Париж на конференцию по исследованиям систем родства. Там он общается с Клодом Леви-Строссом и получает от него приглашение приехать в парижскую Лабораторию социальной антропологии (Laboratoire d’anthropologie sociale) на годовую стажировку. Уставший от атмосферы Мичигана и нуждающийся в интеллектуальной подпитке, он соглашается и уже через год, аккурат к маю 1968-го, снова приезжает в Париж. Сюда же ведут и поиски ответа на вопрос об истоках хау того дара, который оставил нам Салинз своей «Экономикой каменного века». «Говорят, Париж изменил Маршалла Салинза», – пишет Дэниел Сигал в своей заметке о французском опыте в биографии Салинза[228], и многие антропологи разделяют это мнение. Правда, как отмечают Алекс Голуб, Дэниел Розенблатт и Джон Келли в своем сборнике, мы не должны преувеличивать разрыв между Америкой и Францией 1960-х (Golub et. al, 2016: 13). Салинз был готов к тому, что он увидел во Франции – схожие интеллектуальные дебаты в академии и протестные настроения на улицах.

«Экономика каменного века» – очень французская книга. В контексте ее биографии парижский опыт Салинза важен в нескольких отношениях. Во-первых, именно здесь выкристаллизовывается та форма письма, которая станет визитной карточкой всех его последующих работ: формат длинного эссе, тщательно наполненного этнографическими данными в поддержку выдвигаемого аргумента, почти энциклопедического жанра, смешивающий их с иронией, шутками и цитированием самого разного круга авторов. Первые версии двух эссе сборника – «Изначальное общество изобилия» (глава 1) и «Дух дара» (глава 4) – Салинз представил в парижской Лаборатории социальной антропологии. Здесь же, в Париже, они были впервые опубликованы по-французски в журналах Les Temps Modernes[229] и L’Homme соответственно, столкнувшись с первой рецепцией, а уже после стажировки Салинз дописывал их в Америке, где они были изданы под одной – красной – обложкой в 1972 году.

Во-вторых, несмотря на то, что фокус Лаборатории всегда был так или иначе направлен на антропологию, она позиционировалась в качестве площадки для наиболее актуальных теоретических дискуссий на стыке всех областей гуманитарного знания. Доклады французских этнологов – Пьера Кластра, Мориса Годелье, Клода Мейясу и других, включая самого Леви-Стросса, – смешивались с обсуждениями семиотики Альгирдаса Греймаса, литературной критики Юлии Кристевой или культурной теории Цветана Тодорова (Wilcken, 2010: 293–294). В ходе работы в Лаборатории Салинз имел возможность тесно соприкасаться с актуальной европейской теорией и ее формами письма и теоретизирования. И хотя в воспоминаниях Салинз не раз выдавал себя за всего лишь «американского шута на французском приеме», работа в Париже побудила его активно вступать в диалог с авторами, дисциплинарно далекими от антропологии, но связанными с ней идейно. В конце 1960-х антропология во Франции находится в моде – она обещает и активно дает ресурсы для разных форм политического воображения. В «печальных тропиках», куда отправляется герой-антрополог, может быть найден не только интересный этнографический материал, но и реальные основания для переосмысления основ совместной жизни на иных началах. Именно поэтому в работах самых разных французских теоретиков этого времени обнаруживаются отсылки к антропологическим сюжетам – чаще всего к дару и взаимности в самом широком смысле этого слова, – а в текстах самого Салинза, антрополога на земле французской теории, появляется всё больше отсылок к Сартру, Альтюссеру, Леви-Строссу, а также к французским спорам конца 1960-х[230]. На семинарах Салинз также оттачивает и проясняет специфику собственных позиций в диалоге с Леви-Строссом и другими участниками антропологических дискуссий. Так, презентуя в Лаборатории доклад о системах обмена в Океании, Салинз прямо противопоставлял собственный подход структурализму Леви-Стросса. Салинз определил себя в качестве инфраструктуралиста, заинтересованного в материальных основаниях обмена, а не в структуралистском «обмене женщинами и словами». Оценив эту словесную эквилибристику, французский классик ответил, что его американский коллега всё равно остается структуралистом. Возвращаясь к этой истории в 2010 году, Салинз был склонен признать его правоту (Sahlins, 2010).

В-третьих, Париж 1968-го стал тем местом, где Салинз снова оказался в центре студенческих протестов, на этот раз уже тесно связанных с пересборкой интеллектуального ландшафта теории. Помимо стажировки в Лаборатории, Салинз также работал в Университете Нантера – одном из главных мест студенческой активности того времени. Как он позднее признавался, этот опыт заставил его еще раз пересмотреть собственное отношение к структурализму и роли исторических событий в социальной жизни. Могут ли изменяться структуры в конкретных исторических обстоятельствах под влиянием конкретных событий и действий людей – практический вопрос, который решался как в аудиториях университетов, так и на улицах французских городов. Именно в этой атмосфере и была сформирована «Экономика каменного века», совместившая в себе американский северо-восток антропологии с бушменами пустыни Калахари через парижский Коллеж де Франс.

Вслед за Дэвидом Гребером можно сказать также о том, что книга Салинза – это «выдающееся сочинение в изобретенном Руссо жанре „спекуляций на тему доисторического периода‟» (Гребер, Уэнгроу, 2024: 120). Гребер говорит в первую очередь об «Изначальном обществе изобилия», но так или иначе каждая глава сборника Салинза отдает дань руссоистским образам и симпатиям, а также «анархистским фрагментам» (Гребер, 2014), сопровождающим антропологию на протяжении всей ее истории. Антропология, пожалуй, больше, чем какая-либо другая дисциплина, определяла