Моя жизнь и мои путешествия. Том 2 - Ной Мышковский

злился, когда евреи говорили о чёрных как об отбросах общества и с такой ненавистью, с таким презрением, с таким пренебрежением, что я просто не мог этого слышать. И когда я однажды высказал мысль, что мы, евреи, которых также ненавидят в мире и также дискриминируют, не должны так относиться к сыновьям чёрной расы, напротив, наше сочувствие должно быть на стороне порабощённых, угнетённых негров, а не на стороне угнетателей, они смотрели на меня так, как будто я говорил не совсем в здравом уме.

В Нью-Брансуике, Стеллмане и Нью-Йорке

После Чаттануги моя следующая школа находилась в Нью-Брансуике. Здесь уже было подходящее место для школы — трудовой лицей нью-брансуикского Рабочего круга. Руководство также стояло на более высоком уровне развития, образования, интеллекта. Известный деятель идишской культуры и исследователь профессор Дж. Яффе, а также доктор Сигал и другие администраторы также были высококвалифицированными еврейскими работниками. Для меня было большим удовольствием работать с ними. Большим преимуществом было то, что Нью-Брансуик находился недалеко от Нью-Йорка — всего в паре часов езды, и я почти каждую неделю мог быть в Нью-Йорке или Стеллмане, где жила моя дочь, замечательная Тайбеле, которая умела читать и писать на идише и английском языке с шести лет, и от которой я почти каждую неделю получал письма печатным шрифтом, а также картинки, которые она нарисовала за неделю. Затем Ребекка почувствовала себя плохо и оказалась в санатории «Либерти». Нельзя сказать, что в такой ситуации я мог нормально продолжать свою работу в школе. Мне даже трудно было сконцентрироваться на работе, да к тому же я из-за этого сильно переживал. Жил я у Раковых, необычайно прекрасных людей, и они относились ко мне так хорошо, что я часто умилялся до слёз. Они знали о моих ужасных переживаниях и всеми способами старались смягчить моё настроение.

И вот однажды я получил сообщение из Стеллмана, что Тайбеле заболела, и немедленно отправился туда, где нашёл её уже в постели. Я посылаю другого врача, который её осматривает и не может определить, что с ней, и рекомендует подождать несколько дней, пока не выяснится, чем она больна. Так она и лежала в Стеллмане целую неделю, пока я не решил отвезти её в Нью-Йорк. Эту короткую поездку мне никогда не забыть, пока я жив. Я отвёз её в Бронкс к доктору Мэгиллу, моему хорошему другу. Он также не смог определить, что с ней не так. Тем временем зашла моя младшая сестра Елена и предложила отвезти Тайбеле к ней, а она сразу же обратится к специалистам. Нам очень понравилась эта идея, и мы перевезли её к ней. И тут началась череда специалистов, которые заявили, что она опасно больна менингитом и что её следует немедленно поместить в госпиталь Маунт-Синай[283], где работает известный профессор Шик[284]. И мы её туда положили. Я не хотел говорить об этом Ребекке. Я просто боялся, что это может фатально подействовать на неё. Но с момента первого поступления в больницу Тайбеле считалась опасно больной, и я навещал её несколько раз в день и среди ночи. Из моих разговоров с врачами, я понял, что ситуация очень серьёзная. В конце концов доктор Шик сказал мне правду, что для её болезни лекарства бесполезны, и они не знают никаких средств, чтобы спасти её. Она уже не сможет выздороветь. Она умрёт. Он предложил мне только один путь, и, если я соглашусь, он это сделает: проведёт операцию внутри головы: нормализует кору головного мозга. Он не гарантирует, что она после этого выживет, а если и выживет, то останется ненормальной и слабоумной. Я попросил его подождать несколько дней с моим ответом. Он согласился. Я не спал днями и ночами — всё время находился рядом со своей Тайбеле и ломал голову над ответом, который следовало дать профессору Шику. Мои родственники, также как родственники Ребекки, также не знали, какой совет мне дать. Мы решили одно: телеграфировать Ребекке об опасном положении нашей Тайбеле. И на следующий день она приехала из санатория «Либерти» в сопровождении, чтобы в поездке с ней не случилось ничего плохого, самого милого человека, которого я когда-либо встречал в своей жизни, — доктора Фиша. И тогда я решил раз и навсегда, что не хочу, чтобы Тайбеле делали операцию. Глубоко внутри меня была вера в то, что Тайбеле не может умереть. Она выздоровеет от болезни. Мне трудно передать, что пришлось пережить Ребекке в те дни. Целую неделю она не ела и не пила, не выпила даже стакана воды и целыми днями сидела у детской кроватки. А Тайбеле всё это время была погружена в глубокий сон. Время от времени ей удавалось на секунду прийти в себя, открыть свои синие глазки, вздохнуть и снова погрузиться в глубокий сон.

Посреди ночи я приходил посидеть у её кровати. Приходил молча, с ужасным чувством, сидел молча несколько часов и уходил молча, а когда приходил к Ребекке, мы молчали уже вдвоём… страшное молчание… ужасное молчание…

И вот однажды я пришёл в больницу около трёх часов ночи. Прежде всего, я не нашёл кровати Тайбеле. Я зашёл спросить об этом больничную медсестру, и она сообщила мне ужасную новость, что Тайбеле умерла двумя часами ранее, и её отнесли вниз. Я ничего им не сказал и ушёл. Мне не хотелось идти к Ребекке с ужасной новостью. И я пошёл по улицам Гарлема. Я не знал, зачем иду, куда иду. Я шёл, ничего не видя, ничего не понимая, мне кажется, ни о чём не думая, но с очень тяжёлой ношей в голове и на сердце. Как будто пришлось идти в свой последний путь… и так я гулял добрых пару часов, а когда пришёл к Ребекке, рассказал ей всё. Только увидев меня, она уже всё поняла. Она не плакала, не рвала на себе волосы, не потеряла сознания и не впала в истерику. Видимо, она совсем окаменела от горя.

На похороны пришло много родственников, и когда Ребекка открыла покрывало над Тайбеле, она потеряла сознание и упала. И тут я заметил, как мой дорогой доктор Фиш подбежал к ней, взял на руки и унёс. Я всё это время был окаменевшим, даже не понимал, что со мной происходит, имел смутное представление о том, что делается, что происходит. Я даже не мог плакать. Я слышал какой-то шум, но не знал, какой и когда. Даже