Моя жизнь и мои путешествия. Том 2 - Ной Мышковский

Ребекка Галин и её дочь Тайбеле

Словно автомат я стоял, смотрел и не видел того, на что смотрел. Меня отвели к такси, посадили, я куда-то долго ехал, ехал далеко, со мной кто-то ехал, но я не знал, кто сидит со мной. А когда я вышел из такси и меня куда-то отвели, я как-то вяло осознал, что нахожусь на кладбище…

Когда я пришёл домой, я никого там не встретил. Я нашёл на столе записку и узнал, что Ребекка в сопровождении доктора Фиша вернулась обратно в Либерти. Я тут же бросился в постель и горько заплакал.

Несколько месяцев спустя Ребекка приехала ко мне в гости. Мы не говорили о несчастье. Не упомянули ни словом.

Нам стало легче, когда пришли гости из моей семьи и её брат и сестра. Часов в десять они ушли, и мы пошли спать. Я проснулся в четыре часа утра. Но я чувствовал себя как-то странно: голова у меня была какая-то тяжёлая, тело одеревенело, и ощущение чего-то неприятного. Я попытался встать с кровати — мне далось это очень тяжело, а когда я с трудом встал с кровати, то почти не мог держаться на ногах. Это меня обеспокоило, у меня кружилась голова, и весь дом кружился вместе со мной. Тем не менее я зашёл к женщине, которая жила с нами, и рассказал ей об этом. Она быстро побежала в нашу спальню и как только вошла, закричала: «Вся комната заполнена газом». Она перекрыла газовые трубы, открыла окна, попыталась разбудить Ребекку — поначалу она не могла её разбудить. Она побежала за врачом. За то время, пока она занималась Ребеккой, меня стошнило, из меня вышло всё, что я ел за последние несколько дней, и я сразу почувствовал себя лучше и осознал, что произошло.

Пришёл врач, возился с ней три часа и наконец спас её.

Несколько дней спустя я очень кратко поговорил с ней об этом и сказал ей: «Нет, Ребекка, я понимаю, что ты пережила, я понимаю, что тебе тяжело после всего этого жить. Даже в такой ситуации ты не имеешь права убивать нас обоих. Мне тоже тяжело. Я тоже чувствую себя несчастным, но мне никогда не пришло бы в голову сделать такое. Я не хозяин твоей жизни. Мы оба ещё молоды. Тебе всего 34 года. Ты ещё можешь многое создать. Ты пишешь для детей. Пусть все эти дети станут твоими детьми и стимулом твоего творчества для них. Возможно, в этом ты хотя бы частично обретёшь себе утешение и перед тобой откроется новый мир, полный интереса. Пообещай мне, Ривочка, что ты больше никогда такого не сделаешь».

Она обещала мне и сдержала слово…

О Тайбеле мы почти никогда не говорили, даже не упоминали её имени: нам не хотелось прикасаться к ужасной ране в наших сердцах. Но смерть нашего единственного ребёнка уже сломила нас обоих. И Ребекка так и не пришла в себя. Удар был для неё слишком беспощаден, и она слишком сильно любила своего единственного ребёнка. Её физическое состояние становилось всё хуже и хуже. С тех пор каждый год она проводила больше времени в санатории или в горах, чем дома. Она не могла свыкнуться с мыслью, что Тайбеле действительно умерла. Для неё она была жива. И она разговаривала с ней, обнимала её, видела её во сне и наяву… и просыпаясь от своих иллюзий, видений, боялась самой себя и, не подавая никаких признаков своих ужасных переживаний, страдала в высшей степени. И так она мучилась целых десять лет. Её болезнь, которая остановилась, снова активизировалась из-за ужасных переживаний, и она не могла обходиться без санатория и врача. И именно в это время она создала больше, чем когда-либо. Практически полностью посвятила себя детским песням. На тот момент у неё не было других занятий, кроме песен. И когда я приходил к ней в гости, что было для неё самой большой радостью в её трагической жизни, я каждый раз видел перед собой картину: она лежит в постели, а над кроватью — её рабочий столик, на котором разбросаны её песни, над которыми она работает. И именно в таком состоянии она создавала свои радостные, шутливые и грустные детские песни.

Мои пять сестёр в Америке. Справа налево — Елена, Шифра, Тойбке, Берта и Соня

Борьба между правыми и левыми в школах Рабочего круга

После школы в Брансуике комитет по образованию Рабочего круга дал мне школу в Бруклине, на которую я не должен был бы соглашаться, потому что руководство школы было воинствующим левым, а учитель из-за этого покинул школу и будучи «персоной грата» в Комитете по образованию Рабочего круга взял школу, которая стопроцентно поддерживалась Кругом, и тот же учитель устроил так, чтобы я получил его предыдущую школу. Я понятия не имел о политике в Нью-Йорке и принял школу. В общем, я не стоял ни на одной из сторон. Я не идентифицировал себя ни с правыми, ни с левыми. Будучи левым поалей-сионистом, я хотел дать детям национал-социалистическое образование, или, скорее, сионистско-социалистическое образование, и именно это я и делал в своих школах Рабочего круга. Я тогда был секретарём партии. Школьный комитет знал об этом и никогда не делал мне замечаний по этому поводу. Из Чаттануги я даже написал об этом в Комитет по образованию Ассоциации рабочих кружков. В своём ответе они не высказали мне никаких возражений. И я продолжал заниматься своей работой во всех школах Рабочего круга, где я был учителем. В этих школах было большое количество таких же учителей, как и я: Островский, Хаглили, Мендельсон, Бринкер, Расси, Обринский, Кудлович и другие. И никто не мешал им в их работе и даже деятельности. Но левые учителя и администрация уже в определённой степени осуществляла контроль, и администрация наблюдала за деятельностью учителей тысячами глаз. Конечно, в такой ситуации мне хотелось иметь школу не с левым руководством, а чисто школу Ассоциации рабочих кружков. И здесь, к моему ужасу, мне попалась школа с левой администрацией. И тут начались мои неприятности. Тем временем началась борьба не на жизнь, а на смерть между правыми и левыми. Заседания главного правления школ Рабочего круга приобрели скандальный характер. С начала и