Фиалковое сердце Питбуля - Лана Муар

пса, даже не думали униматься или брать паузу, продолжая накручиваться и накручивая друг друга все более изощрёнными оскорблениями. Может, только из-за того, что слышал голоса обоих, я продолжал сидеть, надеясь на то, что Сладкова действительно понимает, что она делает. Но после громкого хлопка, похожего на выстрел, мы с Эвой подскочили на ноги и сломя головы понеслись к палатке ребят. И лишь в двух шагах от нее замерли, услышав рваное дыхание и повторяющееся в промежутках хрипящее и злое:

– Ненавижу тебя! Ненавижу!

Вот только ответные стоны Сладковой и недвусмысленные звуки, больше подходящие под сцены из порно, чем на кадры убийства, остановили и развернули нас в обратном направлении.

– Вот и помирились, – негромко прошептала Эва и прыснула от смеха, когда мы отошли к столу, а после и к своей палатке. Прижалась ко мне, обнимая, и покраснела от протяжного стона Сашки.

– Может, прогуляемся? – улыбнулся я, увлекая Эвридику к морю.

Обнял ее и рассмеялся – кто бы мог подумать, что Глок начнет писать?

Уже глубокой ночью меня разбудили странные звуки, доносящиеся с постоянной периодичностью. Будто кто-то рвал или комкал бумагу, изредка останавливаясь. В эти промежутки что-то булькало, шипело змеёй и после снова появлялись звуки рвущихся в клочки листов.

Я выбрался из палатки и не стал закрывать клапан и тент, чтобы не разбудить Эву щелканьем молний. Взял одно из кресел, перенесенных от стола, чтобы можно было перед сном посмотреть на лунную дорожку, и пошел с ним к небольшому костерку, рядом с которым сидел Глок. Оценил полупустую бутылку вискаря, воткнутую в песок, валяющуюся рядом смятую пачку сигарет и вторую, полупустую. Взял из нее одну, опускаясь рядом с застывшей фигурой охранника, и, подкурив от хворостинки, которой Глок ворошил угли, протянул ладонь к записной книжке в его руках:

– Покажи хотя бы из-за чего сыр-бор.

Вырвав ещё одну страницу и отправив ее, скомканную, в костер, Глок передал мне ежедневник, понуро опустив голову, а я на несколько минут замолчал, вчитываясь в исписанные торопливыми строчками страницы. Выкурил ещё одну сигарету, уже обдумывая прочитанное, и покачал головой, когда Глок собрался продолжить начатое:

– Не надо. Сашка права, и ты будешь идиотом, если сейчас все спалишь.

– Пошла она, босс. Что она понимает?

– Видимо понимает, если прочитала и запомнила.

– Ага. Как же, – усмехнувшись, Глок приложился к бутылке и тряхнул башкой. – Хрен она что понимает. Только и делает, что мозги выносит. И этого ей мало.

– Объясни.

– А что тут объяснять, босс? Она меня попользовала. Как презерватив. И, блядь, это мерзкое ощущение. Сейчас мерзкое. Сколько баб перетрахал, не думал, что там, потом, а сейчас удавиться хочется. От того, что она со мной, как я с теми. За каждую по полной отыгралась… С-сука… А этим, – взмахнув ежедневником, Глок бросил его между собой и костром, – тупо добить решила. Ещё и запомнила специально.

– Логично, – кивнул я. – А зачем?

– Что зачем?

– Зачем Сладковой тебя унижать? Об этом подумал?

– Откуда я знаю, босс. Взбрело в башку, вот и развлекается.

– А если нет? – взяв сигарету из пачки, я помял ее в пальцах и протянул Глоку. – Чем закончится?

– Что?

– Книга.

– Не знаю. Не думал ещё.

– А я бы подумал, Глок. Но решать тебе.

В палатке темно, но я чувствую, что Эва проснулась и не спит. Стоит мне только лечь на матрас, она разворачивается ко мне лицом и обнимает, пристраивает голову у меня на груди и подтягивает повыше простынь.

– Они опять поругались? – спрашивает одними губами, будто боится произнести громче свое предположение.

– Нет. Мишка психанул из-за книги. Думает, что Саша над ним прикалывается, а это не так. Я почитал немного… И будет жаль, если Глок ее спалит.

– Может, мне с ним поговорить?

– Не надо, Эв. Сейчас ему лучше побыть одному, – целую ее в макушку. – Спи и не думай об этом. Все у них наладится.

– Хорошо.

Несколько минут мы лежим молча, но оба никак не можем заснуть. Вслушиваемся в тишину за стенкой палатки, думая каждый о своем. Я всё жду, что снова раздастся звук выдираемого с корнями листа, и гоню от себя эти мысли – не хочу, чтобы Глок на эмоциях принимал решение о том писать ему или нет. А Эва сперва закидывает ногу мне на бедро, после и вовсе укладывается поверх, словно своим теплом хочет убаюкать меня и мою нервозность. Снова тишина. Я подтягиваю Эву чуть выше, чтобы вдохнуть ее до боли родной запах и поцеловать губы, которым под силу стереть все тревоги. Зарываюсь пальцами в волосах, сквозь темноту всматриваясь в фиалковые глаза. Они видят меня насквозь, видят все, что со мной творится, а Эва чувствует кожей то, что чувствую я. Ровно так же, как и я чувствую ее. И нет, с ней меня не пугает оставаться с распахнутой настежь душой. Ведь я могу быть таким, могу доверять, не боясь предательства. С ней могу.

И стоило это осознать, как где-то глубоко в груди вспыхнуло что-то непонятное. Только-только родившееся, но в одно мгновение пропоровшее меня насквозь и поселившееся на кончиках пальцев. Что-то странное, подзуживающее поцеловать и прошептать до ужаса банальную фразу, которой разбрасываются все подряд и как попало. Фраза, обесцененная настолько, что для меня произнести вслух три слова, даже близко не передающих части того, что чувствую, кажется едва ли не оскорблением. Только и молчать нет сил. Ведь уже появившееся и оставленное внутри просто разорвет меня в клочья. Я смотрю в фиалковые глаза, чувствуя как выламывает суставы и вытягиваются в струну нервы с мышцами, протестующие против избитой пустышки. Ищу слова, которыми смогу сказать то, что уже захлестнуло и не получится удержать, но их нет. Нет ни одного. А то, которое могло бы, уже давно превратилось в разменную монету.

– Эва… я…

Язык не поворачивается закончить начатое, и я целую, вкладывая в поцелуй все то, что не могу передать в словах. Целую, признаваясь в том, чего не смогу произнести вслух. Целую, выбрав поцелуй как самый честный и понятный нам двоим язык. Ведь мы оба чувствуем кожей все то, что творится у нас внутри.

55. Эва

– Эвка-а-а-а!

Манькина, срывающаяся в ультразвук, радость от встречи бьёт по ушам, а она сама, проскакав козой по асфальту парковки, прыгает мне на шею. Я обнимаю визжащую подругу, решившую оглушить меня и всех вокруг, чмокаю ее в щеки и срываюсь в хохот от внезапно тихого вопроса, который больше угадываю по губам, чем слышу:

– Да? Ну да ведь? Эвка!

Манька дёргает мою руку, выразительно косит глаза на Назара, достающего из автодома наши сумки, но я и без этих намеков догадываюсь, что именно интересует подругу. Киваю, улыбаясь, и окончательно глохну от новой порции счастья, прилетевшей в ухо и после зазвеневшей в голове.

– Ура-а-а-а! Эвка-а-а-а! Ура-а-а-а!

Заобнимав меня на эмоциях, которым нет конца и края, Манька, увидев что-то за моей спиной, вдруг резко затихает и через мгновение уже виснет на шее Миши, вышедшего с ведром абрикосов.

– Это же мне, да? Мне?

– Тебе, малая, тебе! Не лопни только!

– А-а-а-а-а!!!

Миша, с лёгкостью удерживая одной рукой ведро, а второй визжащую Маньку, басовито хохочет и идёт к дверям, предупредительно открытым консьержем. Проходит холл, опускает свою ношу у лифта и машет нам ладонью, перебросившись парой фраз с Назаром, а я, помахав ему и Саше в ответ, достаю из сумочки ключи. Вот только пальцы ощутимо подрагивают, когда подношу карточку к кнопке вызова диспетчера в кабине лифта и после, когда с третьей попытки вставляю ключ в замок двери. Казалось бы, в этом нет ничего сложного, а я сама уже не представляю, что может быть иначе, но меня поколачивает от волнения и какого-то зашкаливающего счастья.

«Мы приехали домой. Мы. Домой. К нам домой.»

И нет мыслей, каким образом расскажу родителям о принятом решении. Если Манька все поймет и обрадуется, то мама с папой вряд ли будут прыгать от восторга. И папа особенно.

– Сюрприз!!!

Манька, стоит мне открыть дверь и перешагнуть порог, снова