Самая опасная книга: Как «Улисс» Джойса навсегда изменил литературу - Кевин Бирмингем

официального определения непристойности. Правило Хиклина было сформулировано так, чтобы оберегать от скверны людей, наиболее подверженных тлетворному влиянию текста, а даже либеральный Лернед Хэнд отмечал: «Речь идет о тех, кто скорее всего станет читать только соответствующие фрагменты, без учета их окружения и места в книге в целом»[1837]. Судьи и присяжные читали книги так, как читают их дети.

Впрочем, судьи и присяжные и без всякого правила Хиклина подходили к тексту предвзято в силу того, что обвинение считало его непристойным. Сама суть непристойности такова, что она подталкивает к дробному прочтению. Непристойность оскорбительна. Она воспринимается как отдельный неприятный момент, как нечто вырванное из общего контекста книги – и мы, оскорбившись, уже не видим модулирующего ее контекста. Слова «пизда» или «ебать» рельефно выделяются на странице. Оскорбленные читатели не задумываются об их месте в общем замысле нарратива и об их роли в развитии характера персонажей. Они сосредоточиваются на самих словах. Судьи, ведущие дела о непристойности, – самые «внимательные» специалисты по «внимательному» чтению.

Вулси поставил себе цель прочитать «Улисса» от корки до корки. Начиналась книга как любая другая: «Сановитый, жирный Бык Маллиган возник из лестничного проема, неся в руках чашку с пеной, на которой накрест лежали зеркальце и бритва»[1838]. Англичанин пришел в гости к двум ирландцам в заброшенную сторожевую башню на берегу с видом на Ирландское море. Подходящая экспозиция. В первой главе имелся живой диалог и некоторое количество умствований. На месте кавычек стояли тире, но к этому легко привыкнуть. А вот потом сюжет начал ускользать. Вместо авторского голоса, который должен описывать персонажей и сообщать дополнительные сведения о прошлом, действие двигалось вперед через разрозненные впечатления, которые перемежались сведениями о городе Дублине, – тут вам и уличные афиши, и слепец с тростью, и голодные чайки у реки. Ничто ни от чего не отделялось. Кавычек начинало не хватать.

Сотни персонажей – они приходят и уходят. На кого читателю обращать внимание? Что важно? Что нет? На похороны является незнакомец в макинтоше, его имени никто не знает. Какие-то праздные разговоры, мудреные теории о Гамлете, непонятные политические диспуты. Большинство читателей сдаются странице этак на восьмидесятой, однако если войти в текст и смириться с тем, что знаешь не все, становится легче. Действие одной главы происходит в редакции газеты, там сплошные заголовки. В другой главе пародируются десятки писателей, в том числе Сэмюэль Джонсон – это Вулси наверняка понравилось. Потом разворачивается странная драма в борделе. Сколько существует способов рассказать одну и ту же историю? Целая глава – поток вопросов и ответов, которыми обмениваются два бестелесных наблюдателя, они будто бы ведут расследование или дознание. Леопольд Блум и Стивен Дедал заходят посреди ночи в крошечный дворик за домом Блума.

Что сделал каждый из них у врат выхождения?

Блум поставил подсвечник на пол. Стивен надел шляпу на голову.

Для какого создания служили врата выхождения вратами вхождения?

Для кошки.

Какое зрелище представилось им, когда они, впереди хозяин, а следом гость, явились в безмолвии, двоякотемные, из тьмы тропинки на задах дома в полумрак сада?

Звезд небодрево, усеяно влажными ночной бирюзы плодами[1839].

Это не Троллоп. Добравшись до последней главы, судья увидел сплошной блок текста. Голос Молли Блум полностью лишен знаков препинания. Мысли, конечно, текучи, но отсутствие запятых и абзацев производило обратный эффект. Судья Вулси в результате читал медленно и застревал на словах, которые в противном случае просто бы проскочил. Текст вынуждает читателя представлять себе форму фраз Молли, самому придумывать паузы и вдохи, произносить – пусть одними губами – ее слова.

…да когда я зажгла лампу должно быть он 3 или 4 раза спустил этой своей здоровенной красной дубиной я думала вот-вот у него жила или как ее там зовут лопнет а кстати нос почему-то у него не такой уж большой я с себя всё сняла шторы были плотно задернуты спрашивается зачем столько часов наряжалась причесывалась душилась а у него как толстенный стержень или железный лом и все время стоит должно быть ел устрицы я думаю несколько дюжин устриц и он очень был в голосе нет мне никогда в жизни еще не приходилось ни с кем у кого был бы такого размера чувствуешь что тебя заполняет всю наверно потом он съел целого барана и что это нас создали на такой манер с какой-то дырищей посредине как Жеребец засаживает в тебя им ведь от нас только этого одного и надо и вид при этом у них какой-то решительный злой не выдержала прикрыла глаза а все-таки живчиков в нем не так чтоб ужасно много когда я заставила его вынуть и кончить на меня думаю раз такой здоровый пусть лучше так вдруг потом не все вымоется как следует ну и последний раз уж позволила в меня кончить…[1840]

Непристойность возникала там, где не ждешь, и тут же пропадала. Приходилось приостанавливаться – вдруг я что не так понял, – возвращаться, читать заново. Судья гордился тем, что понимает чувства и желания женщин. Именно поэтому он считал «Супружескую любовь» важной книгой для состоящих в браке. Но хотя он и читал доктора Стоупс, чувства женщины сохраняли для него довольно абстрактную ценность – то был скорее вопрос справедливости: нужно же об этом думать, если хочешь здоровые семейные отношения. Мысли Молли Блум совсем не были абстрактными, да и о здоровых супружеских отношениях речь не шла.

…надену лучшие панталоны нижнюю юбку и дам ему как следует на все посмотреть так чтоб у него встал пускай знает раз он сам этого хотел что его жену ебли да и отъебли досыта как надо только не он 5 или 6 раз подряд на простыне след от семени а я даже не стану трудиться выводить утюгом это должно его убедить если не веришь пощупай мой живот или остается только чтоб я его заставила стать тут посреди и заправить того в меня тянет рассказать ему все до малейшей крохи и заставить чтоб он сам себе сделал у меня на глазах он это заслужил его одного вина если я прелюбодейка…[1841]

По полям повсюду расставлены, точно мишени, черные кресты[1842]. Подобные пассажи составляли лишь малую часть текста, но с каждым, кто дочитал и осмыслил «Улисса» – а именно это и собирался сделать Вулси, – оставался ее голос. Отмеченные фрагменты судья перечитал несколько раз[1843]. Что ж тогда непристойно, если не это? Он сознавал, что отдельные пассажи в