Самая опасная книга: Как «Улисс» Джойса навсегда изменил литературу - Кевин Бирмингем

Поначалу Вулси соглашался с Эрнстом: описал, что испытывал, когда читал «Улисса» в Питершеме. «Местами текст такой туманный и невнятный, что вообще трудно что-либо понять. Как будто идешь, а ноги не касаются земли»[1878]. Он откинулся на спинку стула и, воспользовавшись положением, закурил сигарету[1879], вставленную в длинный мундштук из слоновой кости[1880].

– Принять в этом деле решение непросто, – сказал он. – Мне кажется, любой вещи нужно дать возможность выйти на рынок. Я лично против цензуры. Знаю: стоит что-то запретить, тут же появляются бутлегеры. И все же…[1881]

Он сделал паузу, припоминая некоторые фрагменты, которые подчеркнул прокурор: «он сам этого хотел что его жену ебли да и отъебли досыта как надо только не он 5 или 6 раз подряд»[1882].

– Но есть этот монолог в последней главе. Насчет него я сомневаюсь.

Судье было интересно, насколько хорошо мистер Эрнст знает текст романа.

– А вы действительно прочитали книгу до конца? Нелегкая задача, верно?[1883]

Эрнст пытался ее прочитать десять лет назад, но справился лишь предыдущим летом, когда, готовясь к суду, вдруг испытал эпифанию касательно техники Джойса. Эрнст стал описывать роман не просто как поток сознания, а как двойной поток сознания, который и определяет наше мышление, хотя мы до конца этого не осознаем.

– Ваша честь, пока я приводил аргументы с целью выиграть дело, я думал, что полностью сосредоточился на обсуждаемой книге, но на самом деле, перечисляя вам свои доводы, я одновременно думал вон про то кольцо у вас на шейном платке, о том, что мантия у вас на плечах сидит не очень, а еще о портрете Джона Маршалла у вас за скамьей.

Судья усмехнулся и постучал пальцами по скамье перед собой.

– Меня тревожит последняя часть книги, и я слушал со всей доступной мне внимательностью, но должен признать, что, слушая, думал про вон тот стул из коллекции Хэпплуайта у вас за спиной[1884].

Эрнст улыбнулся.

– В этом, ваша честь, и состоит суть «Улисса»[1885].

Худосочный очкастый адвокат продолжил – он говорил о «странном образчике того, что происходит в человеческой голове»[1886], а Вулси задумался о том, что, возможно, именно эта спонтанность и придает книге особое очарование. Как очки в роговой оправе напоминали Леопольду Блуму об отце, который принял яд, когда Леопольд был еще маленьким[1887], так и изогнутая спинка хэпплуайтовского стула напоминала Вулси о матери – как та сидит у себя дома в Южной Каролине, а в окно видно ветхие лачуги сборщиков хлопка[1888]. Через несколько лет после того, как они уехали из этого дома, мать Джона Вулси сперва бросила его отца, а потом выпрыгнула из окна в Бруклине[1889].

По словам Вулси, было в «Улиссе» нечто, что заставляло его «тревожиться, нервничать, беспокоиться»[1890]. Даже сейчас некоторые фрагменты вызывали у него неожиданные чувства. Он не мог отвязаться от последних слов Молли Блум – последних слов романа.

Ах тот ужасный поток кипящий внизу Ах и море море алое как огонь и роскошные закаты и фиговые деревья в садах Аламеды да и все причудливые улочки и розовые желтые голубые домики аллеи роз и жасмин герань кактусы и Гибралтар где я была девушкой и Горным цветком да когда я приколола в волосы розу как делают андалузские девушки или алую мне приколоть да и как он целовал меня под Мавританской стеной и я подумала не все ли равно он или другой и тогда я сказала ему глазами чтобы он снова спросил да и тогда он спросил меня не хочу ли я да сказать да мой горный цветок и сначала я обвила его руками да и привлекла к себе так что он почувствовал мои груди их аромат да и сердце у него колотилось безумно и да я сказала да я хочу Да[1891].

Судья Вулси снова прервал адвоката.

– В романе есть фрагменты, отличающиеся трогательной литературной красотой, фрагменты сильные, достойные. Я вам вот что скажу, – продолжил он, – некоторые места в этой книге доводили меня едва ли не до исступления. Последняя часть, этот монолог – там, видимо, точно передано настроение подобной женщины. И меня вот что смущает. Я, кажется, там все понимаю[1892].

На тот момент, когда судья Вулси взялся оценивать легальность «Улисса», уже существовало несколько решений федеральных судов, решений разрозненных и малоизвестных, однако их можно было использовать как повод для вынесения мягкого приговора. Самым громким стало решение Лернеда Хэнда 1913 года, но за прошедшие с тех пор 20 лет не цитировалось ни одного мнения федеральных властей по этому поводу. Хэнду было просто пренебречь правилом Хиклина и высказаться в пользу истины и красоты – ставки были невелики. Ему не пришлось прикладывать свои стандарты к какой-то конкретной книге и во всяком случае не было нужды разбираться, достигнут ли в ночных размышлениях Молли Блум «компромисс между откровенностью и постыдностью», – Вулси наверняка казалось неуместным само понятие компромисса. В «Улиссе» отношения между откровенностью и постыдностью скорее напоминали боевые действия. Поскольку официальные власти признали литературные достоинства книги, одновременно заявив, что это не делает ее менее аморальной, Вулси предстояло положить на одну чашу весов литературные достоинства, а на другую – непристойность как порок и решить, какая перетянет. Он совершенно не собирался категорически легализовать непотребные выражения Молли. Если уж ему и придется объявить «Улисса» разрешенной в США книгой, ему нужно подтвердить трансцендентальные свойства романа: то, что непристойность в нем превращается в искусство.

После слушаний судья Вулси дошел до общественного клуба Сentury Association за углом, где всегда обедал по субботам[1893]. Возможно, выходя из Коллегии, он остро ощутил свое полное одиночество. В делах, в которых он разбирался лучше всего, – патенты, авторское и адмиралтейское право – всегда имелись надежные прецеденты. Дела о непристойности рассматривались уже много десятилетий, и все равно трудно было отделаться от мысли, что судье каждый раз приходится импровизировать. Ну откуда ему знать, вызывает книга сексуальные желания у обычного гражданина или нет? Что, проводить голосование?

Тут Вулси пришло в голову, что этот вопрос можно задать членам клуба, поэтому он обратился к двум представителям клубного литературного комитета[1894], издателю Чарльзу Мерриллу – младшему и бывшему преподавателю английского в Йеле[1895], а заодно и основателю The Saturday Review of Literature[1896] Генри Сейделу Кэнби