Самая опасная книга: Как «Улисс» Джойса навсегда изменил литературу - Кевин Бирмингем

href="ch2-1857.xhtml#id6">[1857]). Он знал, что Эрнст скомпонует стандарт «для всей книги» из какого-то неведомого судебного прецедента. Знал он и то, что Эрнст обязательно воспользуется своими безусловно хитроумными тактическими ходами – от предъявления конфискованного экземпляра, набитого хвалебными рецензиями, до признания книги «классикой» со стороны министерства финансов США. В разделе III, параграфе А записки Эрнста по делу торжественно цитировался хвалебный отзыв министра финансов: «Федеральное правительство официально отдало дань величию "Улисса"»[1858]. Эрнст превзошел самого себя, судья Вулси наверняка склонится в его сторону. Так что сторона обвинения не стала оспаривать литературных достоинств «Улисса» и просто согласилась.

– Никто не решится опровергать ценность этой книги для литературы[1859], – сказал Коулман.

Однако, выразив восхищение «Улиссом», он перешел к анализу использованных в нем непечатных слов – разумеется, не произнося их напрямую, ведь в зале присутствовала дама. Даже самый либеральный судья никогда бы не признал, что художественное мастерство писателя служит оправданием потокам непотребства. Так что обвинению оставалось лишь указать на то, что судья Вулси знал и так: «Улисс» куда непотребнее всего, что когда-либо было признано дозволенным в американском суде.

Сэм Коулман и его помощник Николас Атлас просмотрели все книги, с которых за последнее время были сняты обвинения в непристойности, и выяснили, что по колоритности им далеко до высказываний Молли Блум. Ни «Мадмуазель де Мопен», ни «Возвращение Казановы» не содержали столь откровенных слов. «Женщина» тоже. Там, как обнаружили юристы, «попадаются слова, оскорбляющие общественный вкус»[1860], но по существующим стандартам они не являются непристойными. В «Женщине и кукле» нет ни одного неприличного слова. «Плоть» Клемента Вуда[1861] оказалась самой непристойной из всех рассмотренных книг, но и там не нашлось неприличных слов. В «Улиссе» же полно непристойностей, а также «бесчисленных богохульств»[1862]. Ни в одной книге нет того, что есть в «Улиссе».

Может, непристойность и является «изменчивым стандартом», если Моррис Эрнст и судья Вулси на этом настаивают. Коулман, в свою очередь, должен заявить, что национальные стандарты – и скандальные костюмы для загара тут ни при чем – изменились не настолько, чтобы в их рамках можно было легализовать мысли Молли Блум. Текст не преминул подкинуть подкрепления его аргументов: «зад я сожму как следует и скажу какие-нибудь похабные выражения понюхай задницу или полижи говно или любую дурь что взбредет в голову»[1863]. Отвечая на ранее заданный судьей вопрос, Коулман сказал: «Не думаю, что непристойность следует сводить к возбуждению сексуальных чувств»[1864]. Книгу можно запретить на основании того, что она написана грубым или омерзительным языком[1865], и если судья еще раз обратится к Оксфордскому словарю английского языка, он обнаружит, что словарь считает точно так же. Дело против «Улисса» основано не на отдельных непристойностях. Коулман согласен с тем, что книгу можно назвать современной классикой, цельным произведением искусства, обладающим единым замыслом, которое надлежит оценивать в его полноте, так что аргументацию Эрнста следует развернуть в обратную сторону. По словам Коулмана, «Улисса» надлежало запретить именно потому, что в нем все хитроумно взаимосвязано: он одновременно является и непристойностью, и шедевром[1866].

У Эрнста стратегия обвинителей вызывала одновременно и раздражение, и азарт. Коулман ушел от сути дела с помощью той же аргументации, которую год назад излагал по телефону. Да, он отказался произносить непотребные слова в присутствии дамы, но позиция его оказалась сильнее, чем рассчитывал Эрнст, – возможно, потому, что Коулмана возмутил его гамбит с министерством финансов. Прокуратура в последние месяцы как могла затягивала разбирательство[1867] – Эрнсту пришлось лично звонить Вулси[1868], чтобы тот назначил дату. И вот Random House оказался в суде, Эрнст должен был ответить на аргументацию обвинения, касающуюся «откровенных слов», и он не стал ходить вокруг да около.

– Ваша честь, что касается слова fuck (ебать), в одном этимологическом словаре указано на его возможное происхождение от слова «сажать, засадить» – в таком значении его использовали применительно к земледелию: крестьянин «засаживал» зерно в землю[1869].

Эрнст пытался демистифицировать слово, произнося его вслух, и сделать менее угрожающим, прояснив его историю (пусть и в форме ложного толкования). Он добавил, что ему это слово даже нравится. Да, он употребляет его с осмотрительностью – и готов признать, что друзьями с его помощью не обзаведешься, – но это односложное слово отличается мощью и честностью.

– Оно, ваше честь, куда органичнее, чем все эвфемизмы, которые постоянно используются во всех современных романах для обозначения того же самого явления[1870].

– Например, мистер Эрнст?[1871]

– Ну… «Они спали вместе». Это означает то же самое.

Вулси ход его мысли показался забавным.

– Далеко не всегда, адвокат![1872]

Эрнст почти час излагал судье Вулси свои аргументы[1873], по большей части подчеркивая достоинства Джойса. Джойс, по его словам, «вел монашеский образ жизни» вдали от поклонников и репортеров, подобно «суровому греческому богу»[1874]. Текст его безупречно структурирован. Мало того что каждая глава отличается уникальной стилистикой и соответствует песне из «Одиссеи» Гомера, но в каждой еще и представлен свой цвет, свой символ и свой телесный орган. Роман не взывает к низменным инстинктам – первая эротическая сцена встречается далеко не в самом начале, а к этому моменту любой читатель, который ищет одного только похабства, уже бросит чтение. В целом «Улисс» не имеет никакого сходства с порнографией. Название ни на что такое не намекает. Книга слишком длинная. В ней нет ни единой иллюстрации. Да и Random House не занимается порнографией[1875] – там вышли произведения Натаниэля Готорна, Эмили Бронте и Роберта Фроста. Эрнст этим не ограничился – он представил карту Соединенных Штатов, где красной булавкой были обозначены города, в которых нашелся библиотекарь, заинтересованный в приобретении «Улисса». «Сообщество», уже принявшее «Улисса», – это весь американский народ. Вся эта аргументация в конечном итоге строилась на описании ощущений. Порнографию невозможно не опознать, но это не порнография.

А ведь «Улисс» еще и озадачивал. Сколько там непонятных слов на каждое неприличное? Эрнст и Линди составили список из десятков загадочных слов, использованных в книге. «Квадриремы. Энтелехия. Обоеполый. Соэксединоверцы». По их сведениям, среди них тоже попадались непристойные – и в этом-то и состояла вся суть. Может, это и неприличные слова, но это не имеет значения. Поскольку непристойность, по определению, должна оказывать тлетворное влияние. «А то, что тлетворным может быть только то, что понятно, – аксиома, – заявил Эрнст. – Самое непристойное высказывание на китайском никак не подействует на того, кто не владеет этим языком»[1876]. Для искушенных людей «Улисс» был высоким искусством, а для нравственно уязвимых – бессмыслицей. Чтобы озадачить судью Вулси, адвокаты