Самая опасная книга: Как «Улисс» Джойса навсегда изменил литературу - Кевин Бирмингем

делам о непристойности. Именно Вулси легализовал «Супружескую любовь» и «Контрацепцию» доктора Мэри Стоупс. После вынесения первого приговора Эрнст, которому очень хотелось обзавестись новым соратником, подарил судье Вулси свою книгу про законы о непристойном поведении, причем с автографом[1797]. Собственно, это была пояснительная записка длиной в книгу, замаскированная под подарок; судья ее, может, и прочитал, но до конца она его не переубедила. Вулси отмел всю аргументацию Эрнста касательно Первой поправки, причем дважды, но сам он при этом был человеком культурным, заядлым читателем, ценителем литературы и любителем слов. Эрнст отметил, что, давая оценку смыслу слова «непристойный» в решении касательно «Супружеской любви», Вулси не стал ссылаться на правило Хиклина, а обратился напрямую к Оксфордскому словарю английского языка[1798].

Но график работы судей никак не хотел подстраиваться под Эрнста. В марте 1933 года районная прокуратура уведомила Эрнста, что участие в процессе Вулси или Нокса «даже не обсуждается на многие месяцы»[1799]. Судьи, председательствовавшие в апреле и мае, славились своей неуступчивостью[1800], а в конце мая судья Кокс отказался слушать дело по неким «техническим причинам»[1801]. Эти досадные многомесячные неудачи требовали не только терпения. Они требовали еще и соучастия Сэма Коулмана. Они не впервые встречались в зале суда[1802]. Коулман представлял государство на защите «Неугасимой страсти», написанного Стоупс продолжения «Супружеской любви», и вроде как остался удовлетворен победой Эрнста. К 1933 году Коулман и Эрнст стали едва ли не друзьями, и Эрнст решил испытать эту дружбу в деле.

В начале июня Коулману попался заголовок в The New York Times: «Очередное оспаривание запрета на "Улисса"». В заметке перечислялись основные сведения касательно дела, Random House и Беннетта Серфа – и весь этот рекламный материал был замаскирован под новости, которые Random, по подозрению Коулмана, решил вбросить перед судом. Впрочем, в самых дебрях заметки обнаружилась и подлинная новость: «Вчера стало известно, что [Серф] одержал предварительную победу, получив разрешение на ввоз одного экземпляра книги. Это стало возможным благодаря исключению из Закона о тарифах 1930 года»[1803].

Коулман пришел в ярость. В законе действительно имелся пункт, допускавший ввоз запрещенных книг в США, если министерство финансов признало книгу классикой. Исключение для классики, прописанное в Законе о тарифах, и стало причиной того, почему Эрнст так старательно собирал доказательства литературной ценности «Улисса». Эрнст был убежден, что литературные достоинства могут повлиять на вывод о непристойности, поскольку именно это и было прописано в пересмотренном Законе о тарифах. Откуда Эрнст узнал об этом изменении? Элементарно – он сам был его автором[1804]; связи вообще дело полезное.

Еще в феврале Эрнст и Линди отправили в Нью-Йорк второй экземпляр «Улисса»[1805] и подали министру финансов прошение пропустить его на основании исключения из закона. «Мы пришли к пониманию того, что, помимо древних классиков, существуют и современные. Если в современном мире и найдется книга на каком-либо языке, которая по праву может называться "современной классикой", то это "Улисс"»[1806]. Министр финансов с этим согласился, и к хору похвал, засунутых под обложки книг, прибавился голос государственного чиновника. Коулман понял, что попал в ловушку[1807]. Прошение Эрнст и Линди составили у него за спиной, причем в то время, когда его сотрудники месяц за месяцем помогали юристам защиты тормозить процесс и увиливать от одного судьи за другим. Даже не заходя в зал суда, Эрнст повторно выставил прокуратуру в дурацком свете.

Через три дня сотрудник Коулмана позвонил сотруднику Эрнста и заявил, что хочет отложить слушание до конца июня[1808], – от объяснения причин он уклонился. Эрнст и Линди выяснили, что председательствовать тогда будет судья Коулман (не имевший к Сэму никакого отношения), но они понятия не имели, кто он такой, а именно судья, выслушавший предварительное ходатайство, и должен председательствовать по ходу всего процесса. Они поспрашивали и выяснили, что судья Коулман – «упертый католик»[1809] и, судя по всему, худший вариант для их предприятия.

Линди прибыл в федеральный суд, где обнаружил, что судья Коулман с нетерпением ждет слушания предварительного ходатайства по делу, которое уже много месяцев пинали в графике с места на место; он наотрез отказался давать двухнедельную отсрочку. Через две недели будет председательствовать судья Кокс, пояснил судья Коулман, тот двумя месяцами раньше уже отказался от этого дела по «техническим причинам» и недвусмысленно заявил другим судьям, что не хочет вести процесс над «Улиссом». Прокуратура из вежливости предложила перенести слушание на следующую неделю. Судья посмотрел в календарь и заявил, что на это он тоже не согласен. На следующей неделе председательствует судья Паттерсон, ему это дело покажется обременительным – Паттерсон только оправился от пневмонии, и у него тяжело болен ребенок. Судья Коулман принял решение отложить слушание до следующей свободной даты, 22 августа[1810]. А кто будет председательствовать тогда? – осведомился Линди. Судья Вулси.

После восьми месяцев отсрочек Моррис Эрнст добился своего. Государство отказалось от своих прав на суд присяжных, а значит, решение по поводу легальности «Улисса» в США будет принято в прямых прениях с судьей. Именно Вулси и решит судьбу «Улисса».

Наступал очередной поворотный момент – самое время для всяческих знамений. Сильвия Бич недавно узнала, что папа римский случайно благословил экземпляр «Улисса», спрятанный под молитвенником[1811]. Трудно было сказать, добрый это знак или дурной. Random House получал по большей части дурные знаки. До Серфа и Клопфера доходили слухи, что «знаменитый пират» с Пятой авеню собирается воспользоваться шумихой, связанной с предстоящим судом, и быстренько выпустить дешевое издание, которое выбросит в продажу в тот самый день, когда «Улисс» получит легальный статус, а то и раньше. Серф спросил у Эрнста: «Можем мы написать ему какое-нибудь письмо, пригрозить судебным преследованием и конфисковать все отпечатанные экземпляры прямо в типографии?»[1812] Но и угрозой со стороны пиратов дело не ограничивалось – в Random House стали приходить подозрительные письма:

Джентльмены!

Прошу вас прислать мне конфиденциальным образом список изданных вами книг вроде «Декамерона» и прочих выпущенных у вас непристойных книг. Меня интересуют самые лучшие и самые непристойные. Очень прошу вести переписку конфиденциально.

С уважением,

Клод Блэк[1813]

Это очень напоминало грубый вариант провокационных писем, которые писал Комсток. Письмо так сильно походило на ловушку, что никак не могло быть ловушкой. Что это, шутка? Юридическая уловка? Отправить мистеру Блэку затребованный список значило признать, что Random House издает непристойные книги, – а это стало бы для государства сильным аргументом в деле «Улисса». Может, оно и отдавало паранойей, но трудно было отделаться от впечатления, что их