Самая опасная книга: Как «Улисс» Джойса навсегда изменил литературу - Кевин Бирмингем

«Улиссе» искусны и даже блистательны. Есть невнятные и даже скучные. Он знал, как судить многие тексты – «Супружескую любовь» (невиновна) или «Фанни Хилл» (виновна), а тут сплошная загадка. Книга по большей части никак не связана с сексом, но там, где связана, – туши свет, он такого еще не видел в печати.

Судья Вулси просмотрел представленные ему книги и рецензии, прикрепленные к обложке «Улисса». Он дал себе слово разобраться тщательно и потому, что был неравнодушен к литературе, и потому, что не хотел, чтобы его одурачили. Впоследствии он отметил: было бы кошмаром выяснить из какого-нибудь журналистского расследования[1844], что Джеймс Джойс все-таки порнограф, а «Улисс» – обычная похабщина, замаскированная под непрозрачную прозу. Вулси пошел на риск и бросил все – свое имя, свои суждения – на защиту книги, которая могла оказаться тайной порнографией, потому что альтернативой было запретить гениальный роман в стране, которая гордилась тем, что борется за свободу. А прискорбных последствий могло быть сразу два: опороченное имя предков и позор для грядущих поколений. Тут бы выпить что-то покрепче, чем шерри.

Двадцать пятого ноября 1933 года в малом овальном зале суда на шестом этаже Коллегии адвокатов на Сорок четвертой улице яблоку было негде упасть[1845]. Судья Вулси специально назначил слушание на субботнее утро, чтобы избежать скопления публики, но просчитался. Но хотя бы утром выходного дня можно было никуда не торопиться. Вулси уже которую неделю проводил слушания в Коллегии адвокатов – в отличие от других судей, обычными залами суда он был сильно недоволен, а это удобное помещение было ему по вкусу[1846]. Седовласый судебный пристав, афроамериканец (по совместительству шофер Вулси[1847]), встретил его у входа, он направился к судейской скамье, шум в зале начал стихать. Из-под воротника черной мантии виднелось золотое кольцо, стягивавшее шейный платок[1848]. Свидетелей вызывать не предполагалось, стороны должны были по очереди представлять свою аргументацию. Судья сел и бросил взгляд на документы по делу «США против книги под названием "Улисс"».

Сэм Коулман, пребывавший в несвойственном ему волнении, подошел к Эрнсту прямо перед тем, как в зале объявили тишину.

– Государство это дело не выиграет, – заявил Коулман.

– Почему?

– Чтобы выиграть, нужно произносить вслух неприличные слова, которые употребляет Джойс. Чтобы шокировать судью и чтобы он запретил книгу. Но я этого сделать не смогу.

– Почему?

– Потому что в зале присутствует дама.

Эрнст развернулся и возле первого ряда скамей, среди репортеров, увидел свою жену Мэгги. Она взяла в школе выходной, чтобы выслушать, как муж ее будет озвучивать аргументы, которые подбирал несколько месяцев. Эрнст сказал Коулмену, чтобы тот не переживал за чувства его жены. Она каждый день вынуждена лицезреть «англосаксонские» выражения, которые ее ученицы пишут на стенах в школьном туалете. Более того, Мэгги помогала ему прояснить этимологию слов, которые Коулман теперь стесняется произносить в ее присутствии[1849].

Когда заседание началось, судья Вулси сразу же обозначил свое скептическое отношение к «Улиссу».

– Представьте себе, что монолог Молли Блум прочитала девушка восемнадцати – двадцати лет, – обратился он к Эрнсту. – Скажется ли это на ее нравственности?

– Вряд ли следует руководствоваться этим критерием, – ответил Эрнст. – Закон ведь не требует, чтобы литературу для взрослых превращали в кашку для младенцев[1850].

Аргументация Эрнста строилась на пренебрежении правилом Хиклина. Он хотел добиться такого определения непристойности, которое защитило бы Молли Блум от воображаемых юных читателей, а не наоборот. Для этого он извлек из забвения определение, данное Лернедом Хэндом в 1913 году: слово «непристойный» должно обозначать «актуальную критическую точку в компромиссе между откровенностью и постыдностью – ту, в которой общество находится в текущий момент»[1851]. Судья Хэнд, по словам Эрнста, обозначил непристойность как «изменчивый стандарт» – то есть представление, которое в обществе постоянно пересматривают. Допустим, в 1922 году «Улисс» считался непристойным – это не мешало ему обрести законность в 1933-м. В конце концов, отметил Эрнст, признаки изменения стандартов видны повсюду. Женщины когда-то ходили на пляж в длинных юбках и с длинными рукавами. Двадцать лет назад они начали обнажать колени – а что до так называемых «костюмов для загара»[1852] 1930-х годов, нет нужды объяснять членам суда, что они мало что оставляют на волю воображения.

На случай, если Вулси не понравятся эти изменчивые стандарты, Эрнст припомнил еще и неизменные принципы. Заявление судьи Хэнда, что «истина и красота слишком ценны для общества», чтобы приносить их в жертву неискушенным читателям, наводит на мысль, что государство заинтересовано в распространении достойной художественной литературы. Если «Улисс» действительно является тем, чем его признало министерство финансов, – если это современная классика, если речь в нем идет об истине и красоте, – тогда он достоин защиты на рынке идей. Эрнст не решился апеллировать к Первой поправке, но суть его аргументации была созвучна аргументации Оливера Уэнделла Холмса: книги, ведущие общество к истине, необходимы.

Впрочем, довольно было бы и того, чтобы Вулси просто признал: литература не может быть непристойной. Эрнст процитировал определение «классики» из Словаря Уэбстера для колледжей и сделал вывод, что непристойность, способная оказывать вредоносное и тлетворное воздействие, не может одновременно обладать «признанным совершенством»[1853]. Судью поставили перед выбором.

Судья Вулси терпеливо все слушал.

– Мистер Коулман, – обратился он к прокурору, – в чем, по-вашему, состоит непристойность?

– Я бы сказал, что вещь является непристойной, если в ней используется грубый язык и если она оказывает соответствующее воздействие на среднестатистического читателя[1854].

Непристойность можно измерять общественными стандартами, а не детской податливостью, если Моррису Эрнсту так будет угодно. Строго говоря, Коулман сам подкинул Эрнсту аргумент – он похвалил «Улисса». Назвал его стиль «новаторским и замечательным»[1855]. В «Улиссе» предложена «новая система подачи человеческой сущности»[1856]. Книга Джойса столь же научна, сколь и поэтична. «Мы знаем, что это энциклопедия, – было сказано в записке по делу, представленной стороной обвинения, – подробная и структурированная, излагающая суть двух состояний, физического и духовного, внешнего и внутреннего. Мы отдаем себе отчет в том, что это глубинное исследование психологии, что даже самые малозначительные персонажи книги вписаны в ее пространное полотно с неопровержимой отчетливостью». Обвинение высказалось в пользу «Улисса» даже красноречивее, чем защита.

Сэм Коулман не был идиотом. Он знал, что аргументация Эрнста всецело зависит от установления литературных достоинств книги Джойса. Знал, что Эрнст и Линди приволокут в суд целые охапки отзывов от профессоров, клириков, библиотекарей и писателей со всей стране. Они положат рядом похвалы «Улиссу» от парижских торговцев искусством («почти безупречно»), известных писателей («волшебно и гениально») и библиотекарш из Техаса («изумительно») и Северной Дакоты («изысканная классика»