Добейте выживших. Истоки и смысл русского трампизма - Олег Владимирович Кашин

— да, видимо, но важно уточнить: тылом врага для него была и остается именно та система, в которой он сделал карьеру. Человек, максимально противный ей по всем возможным признакам — еврей (да, там до сих пор сильны традиции бытового антисемитизма), гей (не считайте это аутингом — за 25 лет скопилось много всего на эту тему в открытых источниках вплоть до довольно четких видеозаписей), лечился от психиатрических диагнозов (уж в чиновничьих и силовых кругах это стигматизировано еще сильнее, чем гомосексуальность) — он не может не ненавидеть тех, с кем сосуществует в системе, и если вспомнить того же Золотова, формального его начальника в последние годы — можно представить, как Хинштейн, хорошо образованный потомственный московский интеллигент, относится к этому тупому охраннику, как презирает его, как ненавидит. Продолжая, разумеется, улыбаться ему в лицо и смотреть снизу вверх. Он и на встрече с Путиным так улыбался.

И чтобы это не звучало совсем как панегирик, уточним — вся многолетняя публичная деятельность Александра Хинштейна и как журналиста, и как политика, позволяет уверенно считать его сволочью и никем больше. Наверное, это плохо. Но мы знаем также, что не-сволочи, в разное время оппонировавшие режиму или взаимодействовавшие с ним чуть тоньше (как условный Алексей Венедиктов), теперь либо пропали в тюрьмах, либо осели в каких-то совсем одиозных эмигрантских центрах и морально обанкротились. Может быть, скопившихся фактов достаточно, чтобы признать, что не-сволочь Путина победить не может? И если искать какую-то реальную кандидатуру на роль будущего могильщика путинизма, нужно смотреть как раз на Хинштейна и на таких, как он, а должность губернатора именно в таком регионе (прифронтовом, частично оккупированном; может быть, этому губернатору и придется мир подписывать, Путин любит вспоминать о федерации, когда сам не хочет брать на себя ответственность) — отличный трамплин для самых удивительных дальнейших карьерных взлетов.

9 декабря 2024

Когда тирания падает от рук политической силы, которая сама по себе производит отпугивающее впечатление — как относиться к этому людям со средними, назовем их так, западными представлениями о добре и зле, свободе и тоталитаризме, допустимом и неприемлемом? Кто не исламист, кто не мечтает о халифате и не хочет жить по шариату — перед ним падение Башара Асада ставит самый неприятный вопрос. Рухнула зловещая диктатура, опиравшаяся к тому же на российские штыки, на которые этот вопрос тоже распространяется — мы не любим Путина, но если его, как и Асада, свергнут какие-нибудь зловещие бармалеи? В наших условиях на эту роль напрашивается кадыровская группировка, и об этом уже дискутирует антипутинская общественность, взволнованная уверенным заявлением (не последнего в этой среде человека) Леонида Волкова, что да, даже Кадыров, если он свергнет Владимира Путина, будет лучше, чем то, что есть теперь. Пока был жив Евгений Пригожин, именно он делил с Кадыровым первенство по особой зловещести в рамках путинской системы, и его «марш справедливости» стал, пусть и на полдня, первым тестом для противников Путина, позволившим определить реальные границы неприемлемости существующего режима в условиях угрозы ему с неожиданной стороны. Единственной заметной антипутинской фигурой, успевшей поддержать Пригожина (знаменитый призыв делиться солярой с его колонной), оказался Михаил Ходорковский, которому его многочисленные оппоненты до сих пор припоминают тот романтический порыв, особенно в контексте скандала с участием Леонида Невзлина в организации нападения на того же Леонида Волкова — мол, вы видите, как неразборчив Ходорковский в своих симпатиях, и если он самого Пригожина был готов поддержать, то уж своего друга Невзлина в его самых грязных делах — и подавно.

Теперь, когда и сам Волков говорит, что Кадыров, свергающий Путина, более предпочтителен, чем Путин — можно, наверное, вернуться к опыту 2023 года и пофантазировать, что было бы, если бы Пригожин, чувствуя за собой не только поддержку или хотя бы непротивление части элит, но и согласие, в общем, не такой уж и малочисленной антипутинской среды, включая «новых тихих», не сдался бы, не остановился и дошел бы до Москвы, радостно встречаемый не только патриотически настроенными зеваками, но и завсегдатаями оппозиционных митингов — может, и удалась бы революция, и не одним Шойгу и Герасимовым (мы помним, что именно они, а вовсе не Путин, были заявленной целью марша) все бы ограничилось, и назавтра в Москве бы установилась новая власть. Велика ли вероятность, что рядом с бойцами ЧВК «Вагнер» и перешедшими на их сторону чиновниками (а такие, конечно, были бы, как и силовики) за круглым столом какого-нибудь временного управляющего органа оказались бы вернувшиеся из эмиграции или тюрем (Алексей Навальный был тогда, между прочим, еще жив) протестные лидеры? Если власть взяла группа Пригожина — ей зачем делиться завоеванным с теми, кто ничего для этого не сделал, максимум, как Ходорковский, написал твит. Стоит ли твит приглашения за тот стол, за которым и так мест может не хватить?

Но, наверное, никто ведь и не рассчитывает, что мятежники станут делиться с ним властью. Логика тут скорее такая, что, если диктатор сметен какой-то другой, пусть даже и более зловещей силой, эта сила не сможет немедленно установить такую же тиранию, как была, и довольно долгое время займет политическая нестабильность; новая власть слаба по умолчанию, и этой слабостью надо пользоваться — не был же Ленин союзником Керенского, но это не помешало ему и триумфально вернуться на Финляндский вокзал, и не быть арестованным после неудавшегося мятежа в июле, и, наконец, победить в октябре.

Тут, правда, вопрос, можно ли сравнивать Керенского с Пригожиным, Кадыровым или сирийскими исламистами. Вот если бы царя свергла, скажем, дикая дивизия — может, и не случилось бы никакого великого октября, Ильичу (а также Троцкому, Зиновьеву и еще десятку или сотне вождей) отрезали бы голову, и до сих пор бы левая молодежь вспоминала об упущенном шансе 1917 года, веком исторических поражений выстрадав очевидный как будто вывод, что если царя валит дикая дивизия, то разумнее быть за царя.

Но есть же и более близкий исторический опыт — наш 1991 год, когда президента Горбачева, к тому времени (о чем все забывают) растерявшего едва ли не весь свой исходный либерализм и имевшего за плечами несколько самых кровавых (Тбилиси, Баку, Вильнюс) эпизодов подавления антигосударственных протестов — его, тогдашнего почти диктатора, попытались сместить еще более радикальные ястребы из Кремля и КГБ. До 19 августа 1991 года главным и по сути не имевшим конкурентов оппонентом Горбачева был Борис Ельцин, и, следуй он той же логике, что