Ничего хорошего. От начала войны до похорон Навального. - Олег Владимирович Кашин

Потому что это ведь не Чубайс победил Коржакова, и не Березовский, и не семибанкирщина. Победителя как персоналии не было вообще, победила именно система, и хотя по тем временам (девяностые, персоналистская власть, институтов и правил, по большому счету, нет) само существование системы было под вопросом, этот эпизод доказывает и ее существование, и собственные интересы, и способность их защищать.

Падение Коржакова было следствием не интриги его недоброжелателей (у него вообще не было недоброжелателя, равного ему по аппаратной силе), а его собственной неспособности справиться с задачей переизбрания Ельцина. Скандальная отставка была предрешена уже в тот момент, когда вместо победы на выборах он задумал новый 1993 год, который в тех условиях был никому не нужен и даже опасен. Можно вообще сказать, что Коржаков оказался обречен именно в тот момент, когда ему удалось стать главным человеком в Кремле, победив все конкурирующие аппаратные группы. Для случайного человека именно победа оказывается неподъемным бременем, и не нужен враг, сопоставимый с ним по силе – все случится само. И разве не так же случилось в свое время с Берией, про которого неверно думать, что его победил Хрущев, Маленков или Жуков. Собственное влияние его победило, собственная сила – возвышение над системой создает положение неустойчивого равновесия, и падение уже неизбежно.

Работает ли этот принцип в наших условиях? Вообще-то да, просто примеры менее выразительные и драматичные, чем с Коржаковым или Берией. Скажем, Виктор Золотов – охранник Путина, мечтавший о собственной силовой структуре и, достигнув нужного влияния, получивший ее. Ожидание – сидеть между Бортниковым и Патрушевым на олимпе силового сословия. Реальность – нулевое политическое влияние, репутация штатного идиота при Путине, сама силовая структура так и осталась несубъектным довеском при МВД. Был Золотов, и нет Золотова. Зарина Догузова, представительница, как считается, влиятельнейшего клана Ротенбергов, получила в свое распоряжение маленькое федеральное агентство, освоилась в отведенной роли, захотела выйти за ее пределы и была технично съедена формально вице-премьером Чернышенко, а на самом деле – да тоже системой как таковой, без имен и интересов. Риски всегда связаны с желанием выйти за рамки отведенной роли, а не с персональными конфликтами и интригами. Система – искусственный интеллект с собственными инстинктами, мотивациями, иммунитетом, субъектностью. Кто угрожает системе, тот обречен, кого она терпит, тот ей не опасен.

И именно с этой точки зрения интересно посмотреть на несбывшиеся ожидания табакерки, модные в начале нынешней войны и совсем неприличные сейчас. Система жива, система субъектна, система эффективна. Путин воюет на Украине, а система проводит мобилизацию, поддерживает экономику в рабочем состоянии, импортозамещает, что надо, осваивает завоеванные территории и все такое. Был бы Путин по-настоящему опасен для системы, она бы уже сто раз нашла способ от него избавиться, легко справилась бы со всеми рядами охраны, железными дверями бункеров, длинными столами. И если этого до сих пор не произошло, дело только в том, что по сравнению с довоенными временами соотношение между неудобствами, которые несет Путин, и неприятностями, которыми чревато его исчезновение, до сих пор таково, что лучше потерпеть.

21 декабря 2022

Очередной день рождения Сталина – очередной дежурный повод поговорить о нем, и вдруг замечаешь, что впервые за десятилетия разговор не клеится, вечнозеленая тема завяла, исчез предмет спора. Все прежние модели разговора о Сталине – оправдание, ниспровержение, что-то компромиссное про неоднозначную фигуру, – вдруг устарели и выпали из актуального языка. Сталин был всегда, а теперь его нет, исчез.

Когда-то (при Брежневе, при Путине и даже немного при раннем Горбачеве) ждали его государственной реабилитации, но теперь – даже если вдруг Путин соберет специальное торжественное собрание и объявит, что на Красной площади будет поставлен памятник, Волгограду вернут имя, а высшей наградой вместо Андрея Первозванного станет орден Сталина, – это только формально будет сенсацией, на самом же деле – ну, очередной и не самый жуткий на фоне всего остального эпизод государственного безумия, не очень-то и интересный; для «Путина мирного времени» декларация о ресталинизации была бы принципиально поворотным шагом, сменой курса, теперь же, когда курс и так уже сменился, риторическая и символическая составляющая, имевшая значение в мирное время, осталась необязательным бубнежом в добавление к военным действиям и внутрироссийскому террору (мобилизация – акт террора, разумеется). Своим поворотом к сталинизму Путин мог шокировать тех, кто чего-то от него ждал и на что-то рассчитывал, теперь же – остались ли вообще такие люди? Окровавленный ножик в руке оратора впечатляет сильнее, чем любые его речи, и это повод заодно понять, чем были для современников идеологические эксперименты самого Сталина, и в какой мере человек, заклинавший в сорок первом году «мужественный образ великих предков», на самом деле переставал быть Сталиным тридцать седьмого или двадцать девятого года – не переставал же, так и оставался чудовищем, и если кто-то тогда или после мог купиться на произносимые им слова, уж нам-то десятилетия спустя видно, до какой степени они ничего не значили.

Потеряла значение и народная реабилитация – та, которая начиналась на контрасте с Хрущевым и прежде всего Брежневым, когда тоска по порядку конвертировалась в портреты на кабинах дальнобойщиков и черно-белые календарики на фотобумаге, которыми торговали в электричках глухонемые коробейники. Эта форма фронды пережила свое время, застали ее и мы в эпоху сталинобусов и попаданческой литературы, и в принципе даже сейчас, в эту войну, если завести разговор о недосягаемом государственном идеале, когда условного Шойгу давно бы уже расстреляли за провалы на фронте, нетрудно будет найти благодарного слушателя, да и находят – но в аудитории уже не повиснет напряженная тишина, ссылка на Сталинa звучит естественно в общелюдоедском контексте, и даже сам Путин вполне уже может сказать, что Сталина на вас нет, и это тоже не нарушит сложившейся атмосферы, потому что мечта о Сталине впервые за все постсталинское время перестала быть фрондой, она ушла в зону консенсуса между властью и лояльной частью общества и заняла свое место в общей картине мира.

Семьдесят лет Сталин оторвавшейся пушкой скакал по палубе российского корабля, не давая никому покоя, а теперь пушка стреляет по Киеву и вообще никак не выделяется из остального арсенала. Вся прежняя недосказанность исчезла. Когда-то Сталин был фигурой умолчания в отношениях между властью и интеллигенцией; в 1965 году ходили слухи о реабилитации, и было коллективное письмо Брежневу с подписями Чуковского, Эренбурга и прочих с требованием этого не допустить – Брежнев требование выполнил. В 1965 году,