Большой стиль. Панегирики и некрологи - Олег Владимирович Кашин

(гражданином, обывателем, да даже и знакомым того же Суркова или даже Бастрыкина), даже естественно, когда обстоятельства могут занести его на кремлевскую сцену или на крышу с Грызловым, и на самом деле редко бывает, когда человек может оказаться сильнее этих обстоятельств. Пастернака травили за Нобелевскую премию и за «Доктора Живаго», и это было ужасно — но когда не травили, он написал про «живет не человек — деянье», тоже ведь ничего хорошего, пусть и совсем по-другому. Та человеческая слабость, которая свойственна вообще всем, включая самых великих, и которая иногда приводит в совсем не те объятия, и заставляет произносить совсем не те слова — в каком-то смысле даже здорово, что государство по своим людоедским причинам само ставит заслон этой слабости, а если художник при этом вне зоны его досягаемости — тогда совсем хорошо. Ему теперь жить, совсем не оглядываясь на них, а им — понимать, что они не справились даже с той сложностью, которая когда-то им самим была свойственна, той, в которой он встречался с президентами и пел на сцене Кремля. Все остаются при своем. Он — с нами и своими песнями. Они — со своей войной, ментами и Газмановым. Это естественнее, это честнее.

Рамзан Кадыров

Рамзан Кадыров слишком инфернален, чтобы ему сочувствовать. Образцово отвратительный даже по меркам существующей в России системы, он как будто и придуман для того, чтобы, беря его за образец чудовищности и сравнивая с другими, искать и находить человеческое даже в тех, в ком его никогда не было. Все формальные титулы заведомо нелепы и абсурдны. Глава региона — но что в нем от обычного губернатора? Генерал — но разве похож он на обычного силовика? Региональная специфика, этническая и религиозная, позволяет отделять его от России, соединяя с архетипами двух чеченских войн и классического чеченского же криминала из девяностых, но искать в нем новое издание Басаева — здесь все же слишком много самоуспокоения, Басаева Москва никем не назначала, и сила Басаева не держалась на силе Кремля.

Кому-то хотелось видеть в нем доказательство победы Чечни в обеих войнах, но что это за оруэлловщина — смотреть на униженный и порабощенный народ как на победителя? А что оператором порабощения оказался этнический чеченец, местный и коренной — вообще-то пусть это будет понятной иллюстрацией к любимому многими «русские сами себя», хотя кому-то, конечно, хватает совести и на «сами себя чеченцы».

Получив от отца наследственный политический капитал, крайне сомнительный с чеченской точки зрения (слова «предательство» здесь почему-то хочется избегать, но кем еще был Кадыров-папа по отношению к своему народу после, по крайней мере, первой, им же и объявленной войны?), он, надо отдать должное, его не промотал, а построил на нем собственное царство, служившее, вероятно, и для Москвы недосягаемым образцом тоталитарного порядка. Послевоенная Чечня могла, наверное, стать и второй Ингушетией, или Дагестаном, но нет, именно ему, Кадырову-сыну выпало строить в своем горном Отечестве нечто как будто утопическое, но оказавшееся вполне реализуемым. Его главным, принимаемым и в нечеченской части России козырем с самого начала было предположение (недоказуемое, конечно), что если не строить мраморные мечети, не раздавать своим бандитам золотые пистолеты и геройские звезды, не унижать федералов, не убивать геев и вообще кого угодно без суда и следствия — то неизбежна новая война. Возможно, именно его открытием это и стало, что лучшим средством от войны может быть такой порядок, который хуже любой войны, и кто знает — может, на той же формуле будет основано послевоенное устройство и самой России; кадыровщина ведь доказала свою состоятельность именно как альтернатива войне — а всей России потом еще искать такую альтернативу войне украинской, ну и где ее найти как не в страхе, терроре и единомыслии.

О тех, кто живет вопреки всем человеческим правилам, часто говорят, что он своей смертью не умрет, ну и о Кадырове, конечно, с самого начала только так и можно было говорить, да и он сам как будто с этим не спорил, и заведенная им еще даже до официального воцарения в республике (кто помнит, что между Кадыровым-отцом и Кадыровым-сыном в Чечне был президент Алу Алханов?) традиция чрезмерной роскоши выглядела не столько по-тоталитарному, сколько по-гангстерски — когда каждый день может оказаться последним, логично получать от жизни все и сразу. «Своей смертью не умрет». Его и сейчас невозможно представить старым и седым, но стоит признать — за флажки гангстерской судьбы он вырвался уже давно, и нынешнее ожидание его смерти в своей (или больничной) постели — действительно колоссальный шаг вперед для человека, про которого было принято думать, что его однажды убьют. Реальность, в которой убить его просто некому — рукотворная, и создал ее он сам, говоря грубо — он и ломал свою родину об колено в том числе для того, чтобы умереть в собственной постели, и если так случится (или уже случилось) — значит, уходит победителем.

Другая его победа — политическая. Разговоры, что без Кадырова Чечня непременно погрузится в пучину хаоса, и раньше звучали не так чтобы убедительно, а теперь для них как будто и совсем нет почвы. Ни хаоса, ни либерализации ждать не получается — беглого взгляда на сброд тонкошеих дорогих братьев хватает, чтобы увидеть, что перемен ждать неоткуда, и что отличный новый Кадыров получится из любого персонажа его обоймы, будь то Делимханов, опальный некогда Алаудинов или какой-нибудь из сыновей — сейчас вообще никто не спорит с тем, что кадыровщина не просто способна пережить Кадырова, а переживет его непременно — в отличие от путинщины и Путина соответственно. И хотя разница между Москвой и Грозным понятна — власть в Грозном держится на лояльности Москве, власть в Москве не держится ни на чем подобном или вообще ни на чем, — почти безоблачные перспективы чеченского преемничества могут быть предметом зависти для Владимира Путина, у которого, как не раз было можно убедиться, никаких дорогих братьев нет и не может быть в принципе. Видя, как технично и спокойно меняется власть в Чечне, Владимир Путин не найдет в этом доказательства, что и у его системы впереди безболезненный транзит — гарантом чеченского транзита выступает Путин, а у самого Путина никаких гарантов и гарантий нет. Кадырову несравнимо проще умирать или уходить, чем ему, и Путин не может этого не понимать.

Почти восторженное ожидание смерти Кадырова, которым сегодня полны соцсети, теоретически должно коробить с человеческой точки зрения, но особость его положения срабатывает и здесь — несмотря на все попытки организовать себе приятный имидж в общероссийском пространстве, он никогда не давал себя заподозрить в том, что он хотя бы оглядывается на нечеченскую часть России в своих действиях и даже словах. Россия и он не любили друг друга, и если не радость, то облегчение от того, что завтра он вдруг исчезнет навсегда, кажется даже естественным — особенно с учетом и так небогатого арсенала общественно-политических поводов для хорошего настроения в нынешней России. С Кадыровым уйдет миф о его незаменимости, а если все сложится совсем хорошо, уйдет и предопределенность третьей войны, нависающая над нами с того самого момента, как всеобщим знанием стало приписываемое ему про убитого в 16 лет первого русского. Чечня без Кадырова, то есть без карнавальной маски с окровавленными клыками, окажется зрелищем еще более невыносимым, чем с ним — его образ позволял не замечать, что перед нами прежде всего модельный регион путинской России, а вовсе не какое-то экзотическое