Большой стиль. Панегирики и некрологи - Олег Владимирович Кашин

Андрей Макаревич (2)

Игорь Николаев, клавишник эстрадного ансамбля, сахалинский юноша, после армейской службы сумевший остаться в Москве, пишет песни, вроде бы даже неплохие, но как пробиться на большую эстраду, если ты не член Союза композиторов и вообще, прямо скажем, никто? Счастливым билетом оказывается знакомство с титулованным поэтом-песенником Таничем и его женой — две песни на их стихи становятся хитами, одну поет киноактер Игорь Скляр, вторую — сама Алла Пугачева. Успех? Наверное. Уже через год Скляр с той песенкой — «Комарово», — снимается в кино, в потенциально модной молодежной драме о том, как честная живая музыка сражается с эстрадной пошлостью и конъюнктурщиной. Но в роли пошлости и конъюнктурщины, вы правильно угадали, дебютная песня сахалинского лимитчика, по сюжету именно прилизанный и гладко выбритый вечно улыбающийся Скляр символизирует эстрадную казенщину, и цензурно-худсоветовские инстанции на протяжении всего фильма ставят в пример этого отвратительного комсомольца честному и талантливому самородку-диссиденту, лохматому, небритому и задумчивому, который не готов к компромиссу, даже если ему подсунули денежную халтурку для номера в варьете — вместо жизнерадостной оперетты он сочиняет меланхоличную балладу о том, какое дерьмо все это ваше варьете, блестки, грим и вообще все вплоть до некормленого кота дома у солистки. К концу фильма правда восторжествует, цензура будет посрамлена, проклятое «Комарово» затихнет, и над предперестроечной Москвой зазвучит почти элтонджоновское — «Пока не меркнет свет, пока горит свеча». История в духе времени, конечно, но все же так ли это честно — демонизировать еле пробившегося провинциального дебютанта, противопоставляя ему как образец настоящего и чуть ли не подпольного (по тем временам это почти синонимы) творчества столичного мажора, солиста «Росконцерта», совсем недавно отыгравшего со своем ансамблем второплановую роль в кинофильме о судьбе звезды эстрадного официоза Софии Ротару, которая своим патриотическим («Я-ты-он-она вместе целая страна») голосом в этом фильме пела знаменитое «Я пью до дна за тех, кто в море» и даже «Все отболит, и мудрый говорит» (меняя, конечно, «Бог хранит меня» на «судьба хранит меня»).

Советский рок — его канон создадут кинофильм «Асса» и программа «Взгляд», главный рок-клуб — ленинградский, дальше с сильным отрывом — свердловский, дальше сибиряки, а Москвы не то чтобы нет, есть, конечно, но от «поколения дворников и сторожей» она гораздо дальше, чем от мира филармонической казенщины, худсоветов и концертов-телесъемок. Советская официальная культура, какой бы неповоротливой ни была, не смогла игнорировать мировую моду на электрогитары, хриплые голоса, дым на сцене, и все это проникало на казенную эстраду и даже в телевизор — мужчины в кожаном или блестящем под гитарные запилы пели о борьбе за мир и за сохранение природы, трясли хаерами и вообще вели себя очень серьезно. «Земляне», «Круиз», «Динамик» Владимира Кузьмина (его еще при Брежневе выпустят на один из первых телемостов с американцами — смотрите, мол, какой у нас рок) — «Машина времени» на их фоне группа почти несистемная, зато и самая популярная. Тринадцать месяцев подряд на первом месте в хит-параде «Московского комсомольца» с песней «Поворот», страшное дело — и гораздо убедительнее, чем любое «Рагу из синей птицы».

Под новый 1987 год для телевизионного «огонька» записали «Замыкая круг», и это окажется последняя попытка выстроить рок-иерархию без провинциальных любителей; сейчас, когда смотришь клип, знакомыми кажутся Бог даст пять из двадцати трех имен — самый знаменитый, очевидно, Градский (совершенно, впрочем, забытый сейчас как автор рок-оперы «Стадион» — песни Пахмутовой оказались более состоятельными с точки зрения времени), Сюткин, Агузарова, Александр Иванов, ну и он, Андрей Макаревич, к тому времени очевидный лидер официальной рок-музыки, легенда, чей голос страна помнит еще по кинофильму «Афоня». Недостаточно попса, чтобы раздражать так, как уже начала Пугачева, и недостаточно рок, чтобы занять место в народном пантеоне рядом с Цоем. «Гитарист как гитарист, без выдающегося композиторского дара, со слабым голосом и несценической внешностью, — недоумевает в книге 1990 года Леонид Парфенов (тут, наверное, важно добавить — человек из ленинградской тусовки и друг Александра Башлачева с самого детства). — Формально, по рок-изощренности и электрифицированности, бо́льшим правом на майку лидера обладали совсем другие коллективы», и дальше: «Но именно настроения «Машины времени», проблематика песен Андрея Макаревича попали в резонанс с настроениями сотен тысяч ребят, переполнявших стадионы и дворцы спорта».

Штрих к портрету: в конце восьмидесятых, будучи уже суперзвездой, в том числе и телевизионной, своего соседа, сына академика, молодого биолога, увлеченного кинематографом, по его просьбе Макаревич приведет на телевидение, устроит ассистентом режиссера в программу «Взгляд» — так начнется главная телевизионная карьера эпохи, того соседа звали Константин Эрнст. Вот оно, наше глубинное государство. Двадцатипятилетие «Машины времени» отмечается концертом на Красной площади, тридцатилетие — всего лишь в «Олимпийском», зато с премьером-преемником Путиным на сцене (выходил еще Чубайс, но его освистали, из телетрансляции это вырежут). Дальше с Путиным — снова на Красную площадь, вместе сидели на концерте Пола Маккартни, а когда Путин уступит президентскую должность Дмитрию Медведеву, «Машина времени» будет играть у стен Кремля на приуроченном к этой рокировке сборном концерте, и недовольным поклонникам Макаревич будет отвечать, что они не помнят, как было в СССР, а он благодарен нынешней власти за то, что она не пускает страну в прошлое.

Это все закончится в 2014 году. Из Славянска уйдет Стрелков, в город вернутся ВСУ, и Макаревич даст там концерт — по его версии, для местных детей, по версии российской пропаганды — для украинских военных. Новые правила игры пишутся на ходу, и о том, что петь для украинцев не надо, российский шоу-бизнес узнает в реальном времени на примере Макаревича, которого по телевизору объявляют фашистом, а он в ответ записывает под одну гитару несколько песен, явно подражая Галичу — «ну чего ты забыл в этом Крыме». Государственная отмена не кажется жизненной катастрофой — может быть, потому, что энтузиастов, готовых поддержать отмену Макаревича без дополнительного разрешения, государство прессует сильнее, чем его самого (нацбол Миронов, распыливший газовый баллончик на московском концерте Макаревича, уедет в тюрьму), а может быть (версия Альфреда Коха), потому, что, будучи самым коммерческим рок-артистом девяностых и нулевых («Смак», дайверство, путешествия, всякая реклама), Макаревич оказался единственным отечественным рокером, который мог себе позволить обойтись без российских заработков и поэтому способный не скрывать свою гражданскую позицию. Допустим, что это действительно так, и, если бы он по какой-то материальной причине держался все эти годы за российскую сцену — наверное, был бы сдержаннее, избегал бы политических высказываний, но вряд ли бы стал и кем-нибудь, как Александр Ф. Скляр или Шахрин, из передовых патриотических голосов; нет, просто играл бы в клубах со своим «Оркестром креольского танго», иногда бы активисты, которые всегда найдут за что зацепиться, срывали концерты, но тот же Эрнст к юбилею сумел бы засунуть в полуночный эфир какой-нибудь фильм или концерт. Чего невозможно представить — какие угодно крайности в каком угодно проявлении. Свою же строчку про фруктовый кефир сам он вряд ли примерял на себя, но поводов примерить вообще-то хватает — от той Красной площади хотя бы и до «Смака». Затянись в России девяностые или хотя бы нулевые (вот как при Медведеве), был бы и сегодня концерт в Кремле или рядом, и орден бы дали, и никто бы даже не ворчал, потому