Большой стиль. Панегирики и некрологи - Олег Владимирович Кашин

что и так понятно, что перед нами эстрадная номенклатура с какими-то полузабытыми заслугами, ничего интересного. Но вновь (или даже впервые в жизни по-настоящему) обретенное, а то и навязанное диссидентство, возвращение отношений с властью во времена «Рагу из синей птицы», а также сдержанность уже на противоположном направлении (не спел ничего и близко к пафосу Максима Покровского или Нойза МС, не воспел Зеленского, как Быков, не уехал воевать, как Верзилов; в последних израильских событиях поддержал ЦАХАЛ — ну а кого ему поддерживать, ХАМАС, что ли?) — вся внешняя обстановка, в которой он, как и все, оказался теперь, становится точкой отсчета для нового взгляда на всю его человеческую и творческую биографию, и будь в нынешнем Макаревиче какая-нибудь черта из тех, которые он бичевал в старых своих песнях, был бы повод упрекнуть его хотя бы в непоследовательности. Но такой черты нет, и даже песни, которые когда-то на фоне Цоя или «Наутилуса» воспринимались как почти попса, кажутся сегодня лучше, чем они были тридцать или сорок лет назад. Пошлость, компромиссность, лицемерие мажора с мироощущением подпольщика, как в том фильме со Скляром, телевизионная навязчивость в девяностые — с наступлением реального исторического испытания все прежние поводы для нелюбви перестали иметь значение, и самая простая неготовность и неспособность пить человеческую кровь или радоваться, что кто-то ее пьет, вдруг оказалась способна перевесить все остальное. «Гитарист как гитарист, без выдающегося композиторского дара, со слабым голосом и несценической внешностью», — и вдруг понимаешь, как здорово, что он есть. Запоздалые открытия, запоздалая благодарность.

Филипп Киркоров

Действительно ли песня «Атлантида» впервые была исполнена в Горловке — сейчас это установить, наверное, нельзя, и если Филипп Киркоров утверждает, что представил ее публике именно там, верить ему необязательно — понятно, почему сейчас ему выгодно привязать свое творчество с самых давних времен именно к этой географии, но вообще версия звучит правдоподобно. Юго-восток Украины для советской эстрады — место важнейшее, такая то ли Вандея, то ли Сталинград, «за Днепром для нас земли нет». Конец восьмидесятых для советского общества был временем переосмысления не только истории и государственного устройства, но и массового вкуса, и та бесконфликтная мещанская попса, которая со времен, по крайней мере, песни «Ландыши» была фактическим синонимом слова «эстрада» (то есть был еще, конечно, державно-казенный жанр, но кто всерьез назвал бы Кобзона и Зыкину популярной музыкой?), в какой-то момент оказалась бессильна перед наступлением бескомпромиссной альтернативной музыки — эстрадные хиты перестроечного периода, все эти «Ягода-малина» и «На теплоходе музыка играет», были уходящей натурой, приветами из застоя, по которому, может быть, когда-нибудь и придется заскучать — но кто об этом всерьез думает в революционный момент? Образцовый артист, собирающий стадионы в 1989 году — это Цой, кумиры миллионов — «Наутилус», «Алиса», в крайнем случае Розенбаум. От советской эстрады не осталось совсем ничего, и это острее всего чувствует ее бесспорная фигура номер один Алла Пугачева, отчаянно экспериментирующая то с советским роком (Кузьмин), то с постпанком (Челобанов), то даже с кабаком (собственные хиты типа «Пригласите даму танцевать»). Линия фронта обозначилась примерно там же, где мы и сейчас к ней привыкли — на юге Украины; свой вызов рок-н-ролльным модам бросает дуэт из николаевского ресторана «Каравелла», пианист Игорь Крутой и солист Александр Серов — спустя сорок пять лет их хит «Как быть» станет саундтреком знакового для уже нашего времени пацанского телесериала, и это очень правильный выбор, возрождение советской эстрады именно оттуда и началось, коллективному Цою так и не удастся покорить Донбасс и Новороссию, и если ты подражаешь Тому Джонсу или Энгельберту Хампердинку — твой путь к аншлагам в московском «Олимпийском» лежит через стадионные концерты в городах юго-востока Украины. 23-летний Филипп Киркоров, еще в детстве не очень громко дебютировавший в телешоу «Шире круг», в год гибели Цоя — главная надежда на реванш советской попсы, и когда по телевизору показывают клип на «Атлантиду», строчка «В океане раскрытых зонтов ты исчезла из вида» иллюстрируется заставкой телекомпании «Вид», так много сделавшей для советского рока. Нарочито старомодные слащавые песенки о счастливой (несчастную воспоет сильно позже) любви в 1990 году — это именно вызов тому, что принято петь в то время, настоящий нонконформизм и сопротивление торжествующему канону. Вы хотите перемен — а мы хотим, чтобы «ты ладонь в ладонь положишь, молча голову склоня». И честно говоря, это ведь и в самом деле убедительнее любого рока.

Через два года украинец Крутой купит бренд «Песня года», и отчетные концерты каждый год будет закрывать Филипп Киркоров, чей статус короля эстрады тогда же будет зафиксирован формальным (все всё понимают) браком с по-прежнему бесспорной Аллой Пугачевой.

Наша попса — разумеется, и ненависть к ней в какой-то момент станет частью базового пакета продвинутого россиянина, балабановскому герою не нравится Киркоров — одно слово, румын, — и Шевчук будет петь «Попса — розовая пасть голодного пса», а однажды в Петербурге они даже подерутся, главный по отрицанию попсы, Юрий Шевчук, и главный по попсе — Филипп Киркоров. Победит, выбив Шевчуку зуб, более крупный и физически сильный, но возможна ли победа одной стороны над другой в принципе — да вряд ли; со временем и то, и другое в равной мере превратится в «то, без чего нас невозможно представить, и еще сложнее понять». В феврале 2014 года диджей на сочинском стадионе в саундтреке к параду олимпийских сборных на открытии игр спокойно замиксует Цоя с Ириной Аллегровой — еще одним знаковым именем из вселенной Игоря Крутого (ценителям посоветуем «Колыбельную» Крутого и Аллегровой — она обращена к двум мальчикам, которых зовут Амир и Дамир, это сыновья Рината Ахметова, хозяина довоенного Донбасса). И в той же церемонии открытия, авторы которой представляли всемирной аудитории историю России в картинках — кажущееся сейчас гениальным озарение, когда хруст дореволюционной булки проиллюстрирован балом «как у Наташи Ростовой», а потом гаснет свет, звенит разбитое стекло, и как будто делается холоднее — драматичную смену эпох иначе и не передать, и происходящее сейчас ложится в тот же эрнстовский сочинский сценарий — там, где плясала «Песня года» — темнота и разбитые окна, и черная рука, просунувшись в пролом, шарит в темноте, преследуя — да, его, именно его, прицельно.

Одиозный эстрадный король, с испуганным лицом позирующий на руинах или поющий в каком-то госпитальном коридоре, не попадая в ноты — ну, какая у этого всего пропагандистская ценность? «Люблю песни Киркорова, и если он там, то и мне пора в военкомат»? — да нет же, и волна ответных отзывов, что, мол, не нужно нам на фронте твое кукареканье, она ведь как раз об этом — может быть, одни и те же специалисты по медийному планированию организовали и поездку Киркорова в Донбасс, и медийное ее обесценивание — в самом деле, вряд ли каким-то солдатам самим пришло бы в голову записывать и распространять антикиркоровские видео. Значит, не для военной пропаганды это делается и не для боевого духа, а именно ради этого — ради жутковатой картинки в коридоре, ради испуганного (и при этом — настолько всем знакомого) лица, ради срывающегося голоса. Ради того, чтобы каждый уяснил, что если ломают даже таких людей с их миллионами, их виллами в Майами, связями, паспортами, славой — то тебя, юзернейм, если потребуется, мы не просто поломаем, растопчем, в пыль, в грязь, звука не издашь, имени не останется.

Ради этого упоения унижением, ради того, наверное, ласкающего слух треска сломанного хребта, хлюпанья раздавленной личности — ради этого можно пожертвовать и еще