Большой стиль. Панегирики и некрологи - Олег Владимирович Кашин

газете зюгановский текст, он его озаглавил «Маршал Жуков — русский коммунист», проиллюстрировав портретом маршала работы Константина Васильева. Та самая «русская партия», фантомный кружок националистов и монархистов в советской элите — вот, пожалуйста, сейчас она оформится в реальную политическую силу, но, видимо, неподъемная оказалась задача — Зюганов даже старался, в своих книгах (которые никто не читал) цитировал Ильина и Меньшикова, обосновывал имперский путь России и даже намекал на еврейский заговор, но людям хотелось простого человеческого как раньше, и все эксперименты так и остались ненужными — партия Зюганова не смогла стать ничем кроме как партией советской ностальгии, и хотя годы спустя кажется очевидным деструктивный заряд этого застывшего взгляда назад, в гайдарочубайсовскую эпоху, во времена «новых русских», в атмосфере телевизионного самодовольства бенефициаров эпохи (от всех ведь тошнило — и от пьяного Ельцина, и от жизнерадостного Немцова, и от театрально-киношных старичков в клубе «Белый попугай», и от спонсоров в малиновых пиджаках) та ностальгия для многих стала спасением и облегчением. Надежда, мечта — иногда, и даже часто, от них только зло, и уж мечта о советском реванше нас точно погубила, здесь и спорить не о чем. Но в том для многих как будто посмертном, загробном существовании без этой надежды был бы совсем мрак — и значит, Зюганову за нее спасибо. А как она сбылась и к чему привела — это уже не к нему вопрос.

Александр Лукашенко

Рост продолжительности жизни — категория социальная и, в общем, понятная, чем дольше живут люди, тем лучше жизнь вообще. Но — какие именно люди; воображение рисует жизнерадостных рекламных стариканов, просаживающих свои заоблачные пенсии в путешествиях, а практика уточняет: как и все другие блага мира, долгая (как будто и бесконечная) жизнь в наших условиях доступна прежде всего диктаторам. На постсоветской почве поколение Путина и Лукашенко — первое, которому как будто не страшна классическая привычная старость. У Сталина, Хрущева и Брежнева (а Горбачев и Ельцин вне списка, потому что ушли до 70-летия) семидесятилетний юбилей был последний, до восьмидесяти не доживал никто, дальше только могила, а эти — как были молодые и энергичные на момент прихода к власти, так и остались, и, даже понимая, что это не может быть правдой, не отделаешься ведь от чувства, что они будут всегда.

После 2020 года, когда успешный для него полицейский переворот ограничил Александра Лукашенко в привычной ему, как тогда говорили, многовекторности, привязав к России до такой степени, что недовольные белорусы всерьез стали говорить о полной (что заведомая неправда) подконтрольности его страны Москве, Лукашенко начал называть Путина старшим братом, что как будто соответствует формальному паспортному факту — наш кощей старше белорусского на полтора года. Но такие жизни все-таки не измеряются годами, и диктаторская судьба Лукашенко так и останется приквелом к путинизму — начавшись на шесть лет раньше российской, белорусская тирания, как давно было замечено, служит нашей и примером, и экспериментальной лабораторией; чаще вспоминают о полицейском терроре, но не им единым — стоит вспомнить, например, что задолго до российского культа ВОВ Лукашенко и у себя положил войну в основание новой белорусской национальной идентичности.

В отличие от большинства восточноеропейских наций и держав, рожденных 1918 годом, белорусы остались практически совсем без межимперского опыта государственности, а всерьез наследовать Великому княжеству Литовскому помешала, видимо, тавтология — имя Литвы (как и герб, который белорусы называют «Погоня») досталось совсем другой стране, с которой, наверное, можно было бы и конкурировать за наследие, но в политике всегда приоритет у простоты, и здесь-то все вполне очевидно — та Белоруссия, которая числилась членом ООН с 1945 года и которую воспели «Песняры», сама по себе была воплощенным культом ВОВ (а формула «каждый четвертый», описывающая человеческие потери республики в войне, позволяла изящно обойти тему Холокоста — в самом деле, так ли важно, кто был по национальности тот четвертый) и в дополнительных этнографических и исторических символах не нуждалась. Задолго до Путина Лукашенко доказал, что и классический фашистский режим можно строить на праздниках со слезами на глазах, песнях партизан и малых детях Хатыни. Но и передвинув день независимости на дату взятия Минска советскими войсками, Лукашенко, как будто предчувствуя будущую монополизацию военно-победной темы Москвой, не бросил и дороссийское наследие своей страны — новодельные «старинные» ратуши в белорусских городах пока стоят памятниками золотому веку лукашенковской многовекторности, а придет время — и будущая власть, так или иначе сориентированная на Европу, сможет воспользоваться этим наследием для быстрого и, скорее всего, безболезненного нового нацбилдинга.

В будущей Беларуси (которую и у нас, наверное, никто не решится называть Белоруссией) едва ли будут ставить памятники Лукашенко, но сама та Беларусь будет ему монументом — как человек, сберегший и укрепивший национальную независимость, он в любом случае не уступает тому общеизвестному Лукашенко, который за свои тоталитарные эксперименты и насилие, безусловно, будет проклят народом и историей.

У вождей такого типа всегда есть эксклюзивный титул — фюрер, дуче, каудильо, туркменбаши. Белорусский официоз называет Лукашенко Первым, отсылая к провинциальной советской традиции, в которой главным человеком региона был первый секретарь. В отличие от самых знаковых «первых», построивших свои национальные государства задолго до 1991 года (и недаром в Казахстане до сих пор чтут Кунаева, в Узбекистане Рашидова, Алиев в Азербайджане вообще сумел вернуться постсоветским лидером; только украинцы декоммунизировали своего Щербицкого, даже памятную доску не сохранили), руководитель застойной Белоруссии Петр Машеров при жизни и особенно после смерти имел репутацию не номенклатурного, а народного лидера — в войну партизанил и стал Героем Советского союза, а на пике могущества погиб в загадочном ДТП, про которое и до сих пор многие думают, что оно было подстроено Москвой, якобы опасавшейся популярности минского вождя. На каком-то этапе своего царствования Лукашенко переименовал минский проспект Машерова, на котором построил свою резиденцию («дворец независимости»), и хотя имя легендарного первого секретаря тут же дали другой минской улице, в газетах писали, что Лукашенко ревнует к народной популярности давно погибшего руководителя Белоруссии — видимо, так и было, иначе зачем ему, достигнув высшей власти, самому становиться «первым» — это же наместнический титул, не царский. Но, может, в этом и дело — не ревность, а мимикрия. Много лет изображая вассала Москвы, Лукашенко последовательно уклонялся до какого-то момента от вполне мирных и очень популярных по обе стороны границы интеграционных инициатив, а потом и от прямого насилия со стороны Москвы. Ему удалось избежать и реального, не на бумаге создания «союзного государства» при Ельцине, и от объективно унизительной идеи присоединения к России шестью областями на правах федерального округа, и, наконец, от участия в войне против Украины. Если будет жив, он дотянет до «после Путина», и тогда — ну, наверное, сам евроинтеграции не добьется, но уж после него это будет самое естественное и логичное развитие его страны. Заслуга вынужденная, никакой благодарности не подразумевающая и не заслуживающая, но вполне реальная. Так-то больной ублюдок, конечно, но для истории такие вещи (наверное, к сожалению) значения не имеют.

Маргарита Симоньян

Героиня резонансного уголовного дела нулевых Антонина Федорова, скрывавшаяся много лет вместе с дочерью, в покушении на которую ее обвиняли, и задержанная этой весной, должна была сесть в тюрьму на девять лет по вынесенному когда-то приговору, но выходит на свободу — прокуратура предложила, и суд согласился заменить девять реальных восемью условными годами, беспрецедентный акт гуманизма системы, которая обычно старается не выпускать из своих челюстей