Большой стиль. Панегирики и некрологи - Олег Владимирович Кашин

вообще никого. Новость распространяется по всем лентам — свободна, свободна, свободна, — пишут все телеграм-каналы, оперируя примерно одним и тем же небольшим набором слов, и только один человек в этом потоке успевает добавить кое-что от себя: «Кланяюсь в ножки всем причастным. Милосердие выше всего, и Господь все видит». Это Маргарита Симоньян снова дает понять, что в торжестве справедливости и гуманизма не обошлось без ее участия. Прошлый раз такое было совсем недавно, когда суд, скостив два года из семи, смягчил наказание троим сотрудникам Ксении Собчак, посаженным по заявлению руководства «Ростеха». Тогда, впрочем, с благодарностью (и заодно с просьбой о прощении за всю прошлую критику) в адрес Маргариты выступала Собчак, а тут благодарить некому — из близких Антонины Федоровой в публичном поле есть только ее бывший муж Кирилл Мартынов, против которого по какому-то хитрому закону сохранения репрессий, завели новое уголовное дело в тот же день, когда освободили Антонину, и странно было бы, если бы Симоньян попросила этого иноагента написать что-нибудь благодарственное, поэтому приходится самой — «Кланяюсь в ножки всем причастным», сложившийся уже лексикон, когда вроде и не сказано прямо, мол, да, это я, но все понимают, что это не просто она, а буквально ради этого все и делалось — чтобы, когда суд примет решение, скромно потупиться в телеграм-канале — вы что же, думали, что это само произошло, да?

Лексикон, между прочим, заслуживает внимания не только этим удивительным сочетанием скромной потупленности и очевидного хвастовства, но и собственно лексиконом, словами, ни одного в простоте — о важных вещах почему-то нужно говорить на псевдонародном жаргоне, вместо «родины» всегда «родненькая», если кто-то наказан справедливо, то обязательно «ибо неча», а если, как теперь, кого-то спасли — тут не обойтись без поклона в ножки. Это у Чуковского в автобиографической повести директор гимназии, немец, «изъяснялся на преувеличенном русском языке и любил такие слова, как галдеж, невтерпеж, фу-ты ну-ты, намедни, давеча, вестимо, ай-люли» (Чуковский уточняет — «Этим языком он владел превосходно, но почему-то этот язык вызывал во мне тошноту»). В России люди так не говорят, даже на Кубани, где росла Маргарита Симоньян, и черт его знает, откуда этот язык берется; она любит вспоминать, как в детстве пряталась под кроватью в ожидании погрома, и может быть, детское воображение рисовало злодеев в косоворотках и смазных сапогах, врывающихся в дом с криками «Ибо неча» — а теперь, когда она сама злодей, пришло время апроприировать и язык? Но не будем злословить и ставить диагнозы по прозе «Черные глаза», в конце концов, каким бы ни был человек, если его участие обеспечивает локальные вспышки справедливости — да слава Богу, в самом-то деле.

Маргарита Симоньян действительно вызывает у людей больше сильных чувств, чем средний государственный деятель ее уровня, а что тому причиной — проклятие Беслана (которое она, не скрывая, много лет пытается преодолеть, а никак не выходит) или наоборот, зависть публики к человеку, выстроившему всемирно-историческое медиа; да тоже черт его знает, но в любом случае тяжело, когда на каждого поклонника приходится тысяча хейтеров, и хочется, видимо, как-то с этим бороться, хотя бы для себя выстраивая эту линию защиты — вы меня ненавидите, а я вон добрые дела делаю.

Первой в социальную нишу верховного благотворителя шагнула двадцать лет назад Чулпан Хаматова, ныне политэмигрантка и отмененный человек, ну и вслед за ней идти было проще, ничего изобретать не требовалось, первые благотворительные инициативы Маргариты Симоньян — они о том же, о больных детях. Но, видимо, самое бесспорное благотворительное направление нулевых спустя 15-20 лет перестало быть самым бесспорным, и лучшим другом больных детей Симоньян так и не стала — оказалось, что просьбы о помощи медицинскими темами не исчерпываются, и типичный сюжет симоньяновского проекта «Дальше действовать будем мы» довольно быстро приобрел формат «бабушке из Донецка не дали российский паспорт», а сам способ помощи от классического сбора денег явно сдрейфовал куда-то в сторону аппаратных возможностей — денег-то, положим, кто угодно соберет, а что дороже денег — достучаться до нужного кабинета и уговорить принять правильное («человеческое») решение.

Можно предположить, что поворотным в этом смысле пунктом стало дело Ивана Голунова, на свое участие в котором Маргарита Симоньян также намекала, но не очень успешно — кажется, убедить смогла только собственных сотрудников, остальных спроси, кто его спас от тюрьмы — мнения разделятся, кто-нибудь назовет Галину Тимченко, другие скажут, что все дело было в митингах и общественной кампании. Но это пять лет назад, проба пера, теперь же — напишет Собчак, что благодарна Симоньян, и нет сомнений, за что. Напишет сама Симоньян, что кланяется в ножки за Антонину — и тоже понятно, что поучаствовала. Стилистически, может быть, и кринж, но знание уже стало всеобщим: если тебя посадили, ты знаешь, к кому обращаться, она последняя надежда.

Иерархия человеческих бед со времен Чулпан Хаматовой радикально изменилась. То место, которое в нулевые занимала неизлечимая болезнь — беда, от которой не застрахуешься, не спасешься, и только случайное, святочное чудо способно с нею справиться, если правильно сформулировать мольбу — теперь это место заняла тюрьма. Как болезнь, обходящая стороной одних и обрушивающаяся на других, перспектива тюрьмы витает между людьми, наугад выбирая, на кого пасть, и тот, кому не повезло, только о чуде и может просить. «Я твое чудо», — шепчет кто-то за левым плечом. И действительно чудо, и платить ни за что не надо, векселя она сохранит у себя, наверное, чтобы потом, когда спросят, зачем занижала число заложников в Беслане, или еще что-нибудь того же рода, помахать в ответ пачкой — зато я людям помогла. Тоже ведь надежда на чудо, пусть и на другом уровне, но смысл тот же — и шанс на спасение такой же, как у посаженного или смертельно больного. Невысокий на самом деле.

Один архивариус, разбирая совнаркомовские и цековские фонды сороковых годов, обнаружил, что в сравнении с другими чиновниками того же уровня самая обширная почта была у Розалии Землячки, работавшей у Сталина сначала вице-премьером, потом в комитете партийного контроля. Почему-то ей больше, чем остальным, писали о государственных несправедливостях, и движения по этим жалобам тоже было заметно больше, чем у других чиновников — помогала, и пересматривались приговоры, и решались бытовые затруднения, и живы, наверное, по крайней мере, внуки тех, кого Землячка спасла, кому помогла. Но в истории она все равно осталась палачом Крыма, а не добрым благотворителем — наверное, потому, что в балансе злодейств и добрых дел чистая арифметика (чего больше, чего меньше) все-таки не работает. Или потому что при Сталине не было телеграм-каналов.

V. Моя маленькая путиниана

Павел Зарубин

Во времена позднего сталинизма главные художественные фильмы о Сталине снимал грузинский режиссер Михаил Чиаурели. Это был друг Лаврентия Берии, хедлайнер Тифлисской киностудии того периода, когда Берия стоял во главе Грузии. Возглавив НКВД и переехав в Москву, Берия забрал с собой и любимого режиссера, оказал ему протекцию, и дух тифлисского провинциального балагана (который переживет и Сталина — в 1956 году, когда грузины будут протестовать против решений ХХ съезда, во главе антихрущевских демонстраций пойдут актеры, загримированные под Сталина и Ленина; ну как это еще назвать — балаган и есть) заполнит павильоны «Мосфильма». «Клятва», «Падение Берлина», «Незабываемый 1919-й» — наивный, как картины Пиросмани, кинолубок Чиаурели навсегда определит облик позднесталинского кино — глупого, сладкого, как