Большой стиль. Панегирики и некрологи - Олег Владимирович Кашин

одним (вслед и за значительной частью литературы, и за отечественной рок-классикой, и за театром и т.д.) куском национальной культуры. Попсой они тоже не дорожат, им вообще ничего не дорого, и если о чем-то можно сожалеть — что дали улизнуть другим, что не сумели угрозами ли, прямым ли насилием засунуть в тот горловский коридор и других — да хотя бы «Би-2», но лучше вообще всех.

Ну и стоит, наверное, признать, что это все вполне убедительно, наглядно и неопровержимо — ну да, с чем тут спорить-то. Людоедская и садистская система, беззащитность перед которой объединяет всех даже с Киркоровым — осталось дождаться консенсуса, что никому не будет жизни, пока эта система существует.

Алла Пугачева (2)

Масштабнее всего праздновали почему-то (и как будто в пользу слухов о том, что на самом деле она родилась раньше официального 1949-го) 48-летие — огромный концерт-трибьют в «Олимпийском» с прямой трансляцией на Первом канале, когда еще у Леонтьева фонограмму заело; какие-то вещи невозможно забыть — Эдите Пьехе Пугачева неожиданно зло сказала «вечная вы наша», а вице-премьер Борис Немцов пересказывал разговор Пугачевой с мужем — мол, знаешь, Филя, почему я сплю с тобой — ты на Немцова похож! Тогда же ее отправили на «Евровидение», она пела автопанегирик «Примадонна», заняла какое-то из последних мест, зато, если верить первоканальному комментатору, зал встал во время ее выступления, и да, речь именно о том, чтобы верить или не верить комментатору на слово, потому что в кадре в этот момент была только российская делегация — тот же Киркоров и Валентин Юдашкин, которые действительно встали и кричали «браво», но выглядело это скорее комично.

На шестидесятилетие орден в Кремле вручал Медведев — «За заслуги перед Отечеством» третьей степени. Вторую получила от Ельцина на 50-летие и теперь шутила — на семидесятилетие дадут четвертую, а дальше пятая, шестая, но нет; главной сенсацией юбилея 2019 года окажется отсутствие каких бы то ни было наград и слухи, что вместо ордена Пугачева попросила освободить от уголовного преследования Кирилла Серебренникова — звучит сомнительно, но с другой стороны, а как еще можно объяснить ненаграждение такого человека, тем более что тогда еще — ни нынешней опалы, ни скандалов каких-то, вообще ничего. Или они, не наградившие, уже тогда готовились, проверяли гипотезу о преувеличенности народной любви — ту, которая выглядит убедительно доказанной теперь, в дни семидесятипятилетия, когда и о наградах речи, конечно, нет, и по телевизору ни слова, и патриотический интернет хамит и издевается, и нет при этом никакой многомиллионной армии поклонников, всем все равно, и картину дополняют сверх меры восторженные слова антивоенной и околоантивоенной публики, которой в принципе до Пугачевой никогда не было дела и быть не могло, а теперь они делают вид, что она для них так много значит, утаскивая ее туда, где ей точно не место, и некому сказать, что если тебя поздравляют Роднянский и Манижа, то, может быть, лучше, чтобы действительно вообще никто не поздравлял?

Такой очевидный сбой судьбы и при всей уникальности — типичная история для любого русского, когда самой недостижимой роскошью оказываются несколько спокойных и понятных десятилетий подряд, чтобы от детства до смерти просто прожить без потрясений, линейно, не рискуя быть погребенным под руинами при очередном сломе. В этом-то у нас все равны — и небожительница Пугачева, и айтишник-релокант, и мобилизованный; нет такой судьбы, которая не ломалась бы под воздействием политического контекста, когда очередная новостная сводка делит жизнь на до и после. Приятно думать, что у Пугачевой — той, великой, которая пела и которая в советские еще годы увела из тоталитаризма человеческую индивидуальность, стала голосом нового общества, которое уже не хотело строить коммунизм, — приятно думать, что у нее какая-то особенная несовместимость с путинщиной, но нет ведь, ничего такого на самом деле. Будь Галкин чуть осторожнее, а Кремль чуть терпимее, так бы все и осталось — сидит, молчит или даже записывает новые необязательные песни, никому не мешает, ну хотя бы как Познер. Впервые в своей жизни Алла Пугачева — случайный человек, жертва внешних обстоятельств, несубъектная фигура, и это настолько странно, что и ниспровергающие, и возвеличивающие, какими бы разными ни были их слова, едины теперь в отрицании — у одних она коварный враг, получивший по заслугам, у других — практически духовный вождь. И то, и другое к реальности отношения, понятно, не имеет.

Историческим людям все любят давать оценки, брать уроки сложнее. Урок Пугачевой — какой он? Будь собой, и после семидесяти уедешь в Израиль? Наверное, нет. А как правильно? Автор «Миллиона алых роз» сказал когда-то — «По утрам, надев трусы, не забудьте про часы». Послушаемся его и добавим в пугачевское уравнение переменную времени, которая всегда почему-то теряется при ретроспективном взгляде. У обожающих и у проклинающих Алла Пугачева стоит на разных участках временной шкалы. Для кого она великая — те перекидывают мостик из нынешних времен сразу в семидесятые-восьмидесятые, когда «Арлекино», пластинки Зацепина, песни на стихи «непростых поэтов» в «Иронии судьбы» и потом еще — почти диссидентские эксперименты с Мандельштамом. Советская Дженис Джоплин, не чуждая ахмадулинской «тиши библиотек», без которой тогда вообще было нельзя. Ну, понятно.

Те же, кто злорадствует, соглашаясь с ниспровергающим ее государством — те ведь не пластинкой «Зеркало души» недовольны и не песней «Маэстро». Для ненавидящих она — Пугачиха из телевизора девяностых, которая, достигнув высшей власти, распорядилась ею строго вопреки любому вкусу и чувству меры, всю прежнюю нехватку эфиров, заслуженных слов, признания компенсировавшая хищно, ненасытно, избыточно, вообще не оглядываясь на тех, кто наблюдал за этим через телевизор и ужасался тому, что уж так-то — зачем? Девяносто седьмой год, по телевизору чествуют Пугачеву, и в сочинской однушке этот концерт смотрит с рюмкой водки на столе усталый ресторанный певец Лепс — о чем он думает, что он говорит телевизору?

Ревизия девяностых — сейчас это уже почти общее место, и как бы странно ни было равнять Пугачеву и Ельцина, беда обоих постигла общая. Несоразмерность личности открывшимся историческим возможностям, очевидная нехватка мудрости и ответственности, эгоцентризм, оправданный при борьбе за свое место и губительный, когда борьба уже окончена. Сражаясь с цензурой, пела Цветаеву и Мандельштама. Победила — ну не знаю, спой Бродского (как, между прочим, Лев Лещенко) или Пригова, или с Майклом Джексоном запиши дуэт, ты же теперь все можешь — а она вместо этого, как и все победители, захватывала и осваивала освободившиеся пространства и ресурсы, ни о чем другом вообще не думая. Звезды «Рождественских встреч», артисты, которых она тогда двигала — Укупник какой-нибудь или Кальянов, люди, не имевшие шансов вообще ни на что в конкурентном шоу-бизнесе, заполняли ту же монопольную концертно-эфирную инфраструктуру, в которой до них царили Зыкина и Вуячич, и раздражали так же. Страна слушала «Сектор газа» и «Фристайл», а «Олимпийский» собирал (и в газетах потом писали — лучший концерт года!) династический Пресняков. Сомнительный провинциальный певец Челобанов, где-то его откопала, и у них теперь роман, и только на этом основании он теперь звезда первого ряда, как ее все по имени-отчеству, так и его — Алла Борисовна и Сергей Васильевич, но многие ли в те годы купили хотя бы кассету Челобанова? Кому он вообще тогда был нужен? Но ведь не спрашивали, все осталось, как в СССР — ешь, мол, что дают.

Та роль, которую Пугачева играла в девяностые в медиа и в шоу-бизнесе, безусловно, была адекватна ее эстрадному величию, но проблема в том,