Последний царь: Как Николай II хотел сохранить самодержавие, а потерял империю - Цуёси Хасэгава

править страной, исполняя божественное предназначение. Такой завет перед лицом Господа связал Николая с подданными, и он искренне верил, что царь и народ едины. Государь много раз видел, как простые люди кланялись, опускались на колени и крестились, стоило им лишь мельком увидеть его – на коронации, во время канонизации Серафима Саровского, на празднованиях в честь победы при Полтаве и Бородине, на торжествах по случаю 300-летия дома Романовых и в Зимнем дворце, когда Россия объявила войну Германии и Австрии[1233].

Однако такая концепция власти плохо вязалась с необходимостью управлять динамично развивающимся государством, обществом и империей на рубеже веков. Любому самодержцу было бы непросто найти баланс между новшествами, которых требовала современность, и сохранением монархии. Тем не менее России откровенно не повезло: ей достался Николай II, не обладавший ни харизмой, чтобы заручиться поддержкой народа, ни интеллектом, чтобы осознать целесообразность преобразования монархии с учетом изменений в стране и обществе.

Сразу после воцарения Николай отверг коллективное обращение земских деятелей с прошением даровать конституцию, назвав требования политиков «бессмысленными мечтаниями». Однако, чтобы сохранить монархию после революции 1905 г., императору пришлось согласиться на квазипарламентскую систему, которая ограничила его самодержавную власть. Но вместо того чтобы преобразовать страну в подлинную конституционную монархию и сделать ее правовым государством, царь пожалел о своем решении, а Государственную думу считал назойливым недоразумением, претендующим на его абсолютную власть.

Преподаватель Николая II Константин Победоносцев внедрил своему воспитаннику представление о том, что конституция и самодержавие несовместимы. Несмотря на то что учился наследник престола весьма посредственно (а может, именно по этой причине), он усвоил урок и всю жизнь противился конституционным реформам.

Первая мировая война обнажила всю несостоятельность представлений Николая о самодержавии. Да, страну охватил кризис, но у царя была возможность сплотить вокруг себя элиту, чтобы та мобилизовала чиновников и общество для защиты государства. Вместо этого Николай только усугубил ситуацию. Ему выпал шанс сформировать правительство, в которое вошли бы либералы и представители общественных организаций, готовые защищать страну. И сделать это следовало в самом начале войны, когда Россия, казалось бы, сплотилась в стремлении к победе.

Следующим поворотным моментом стало лето 1915 г., когда Николай мог бы учредить министерство доверия, пригласив в правительство либералов. Высшие чиновники страны встретили бы такое решение с радостью. Однако Николай отказался. В августе 1915 г. он окончательно порвал с либералами, тем самым настроив их против монархии. Царь отправил в отставку толковых министров, что привело к «министерской чехарде», парализовало работу бюрократии и нарушило сплоченность государственного аппарата, который стал неэффективным, деморализованным и разобщенным.

Несмотря на серьезное сопротивление внутри правительства и за его пределами, Николай взял на себя роль Верховного главнокомандующего и покинул столицу, тем самым развязав руки Александре и Распутину с их пагубным влиянием на политику. Слухи о том, что Распутин и Александра – немецкие агенты, ведущие тайные переговоры о сепаратном мире с Германией, не имели под собой оснований, однако подобные пересуды просочились во все слои общества и подорвали авторитет царя.

Кто-то может спросить: что плохого в сепаратном мире? Сейчас кажется, что он мог бы вытащить страну из трясины войны и тем самым спасти монархию. Солдаты и простые люди, переживающие жуткие страдания (или, как выразился историк Уильям Розенберг, «немыслимые потери и крайний дефицит»)[1234], приняли бы его с восторгом. Однако элита – аристократия, бюрократия, высшее командование и либералы – единодушно выступала за продолжение войны, и для нее сепаратный мир был неприемлем. Если бы царь прекратил боевые действия, то столкнулся бы с недовольством всей верхушки общества.

Элита отвернулась от правительства Николая не потому, что оно «замышляло мир», как ошибочно полагал Милюков, а потому, что оно не вело войну должным образом. Кроме того, царь слишком добросовестно выполнял обязательства перед неблагодарными союзниками России.

Осознавая, что монархия в опасности, члены дома Романовых и монархисты начали давить на Николая, требуя избавить страну от опасного влияния Александры и Распутина. Именно монархисты убили Распутина, но не добились поставленной цели. Напротив, императорская чета только сильнее дистанцировалась от реальности, мертвой хваткой вцепилась в идеалы самодержавия и отвергала любые варианты реформ, которые воспринимала как попытку узурпировать власть царя. Никто не смог поколебать убеждения государя и государыни – ни вдовствующая императрица, ни великие князья, ни сестры Николая, ни даже сестра Александры Элла.

Тем временем кризис в России усугублялся. Пока царь и его супруга считали, что народ сохраняет незыблемую веру в государя, в глазах простых людей его авторитет упал ниже некуда. Николай не продемонстрировал ни толики харизмы, необходимой для управления страной в военное время, и в результате недовольство, насмешки и презрение к самодержцу пропитали все слои общества.

Историк Борис Колоницкий в своем исследовании собрал множество нецензурных комментариев простых людей – злые шутки, критику и даже призывы к цареубийству. Если до войны Николая называли «кровопийцей», то теперь все чаще звучало слово «дурак»[1235]. Императорская чета не могла осознать, что все те люди, которые кланялись им при встрече, наедине друг с другом отпускали в адрес царя ядовитые колкости.

Против Николая и Александры ополчились почти все слои общества. В аристократических салонах и офицерских клубах начали поговаривать о дворцовом перевороте, а некоторые завсегдатаи этих заведений, например Александр Гучков и князь Георгий Львов, даже всерьез принялись плести заговор. Генерал-адъютант Михаил Алексеев и великий князь Николай Николаевич, с которыми советовались заговорщики, не поддержали переворот, но и предотвращать его не стали.

Многие чувствовали, что назревает буря. Либералы боялись анархического народного восстания, которое могло бы уничтожить не только царское правительство, но и само гражданское общество, однако были готовы вмешаться, едва начнутся беспорядки. Затянувшаяся война, которая длилась уже два с половиной года, оказала огромное влияние на мышление подданных Российской империи. Всеобщая мобилизация пробудила в них национальное самосознание – не только в офицерах, но и в простых солдатах. Поначалу это выражалось в антигерманских и антисемитских погромах, но постепенно люди начали понимать, что их готовность жертвовать собой за Родину не имеет ничего общего с их присягой царю.

То, что историк Крейн Бринтон называет «перенос преданности», произошло на всех уровнях – не только в низах и среди либеральной оппозиции, но и в аристократических кругах, а также среди некоторых членов царствующей династии и высокопоставленных офицеров, то есть тех, кто должен был поддерживать режим[1236]. Для многих представление о государстве разошлось с представлением о государе.

Когда 23 февраля 1917 г. работницы вышли на улицы с требованием хлеба, положив начало Февральской революции, и даже когда 27 февраля восстание солдат парализовало работу правительства в Петрограде, никто не предполагал, что монархия исчезнет. Однако всего пять