Жизненный путь митрополита Вениамина (Федченкова). 1880–1961 - Ростислав Просветов

В письме к Надежде Павлович владыка писал: «Лекции (беседы) мои давно прекратились: причина — в моей неосторожности … Зато теперь я свободнее могу писать. Слава Богу за все! Вообще, здесь я больше для себя работаю: приходов мало… По-видимому, Промысл Божий хочет, чтобы я, хоть немного, вошел внутрь себя. Удастся ли справиться с собою, Бог весть».

В эти дни владыка переписывал и сокращал «Жития святых» св. Димитрия Ростовского. Он писа

«Я переводил с Д[имитрия] Р[остовского] просто: не буквально, а свободно; и — главное — с сокращениями, иногда с большими. Целью было дать "сокращенные" Жития св[ятых] (по св. Д[имитрию] Ростовскому)… Работа не конченная… <…> Началась эта работа в Сербском мон[астыре], св. Петки (~ Пятницы, или мц. Параскевы <…> Кажется, это было в 1927 году; т. е. 25 лет тому назад».

В конце октября 1957 года в епархии была проведена очередная ревизия. Виновником происходящих разногласий между управляющим епархией и уполномоченным был признан протоиерей Цветков. 2 ноября митрополит Вениамин записал: «Разные мысли приходили в это время…<…> А мысли были такие: дождаться выяснения отношения уполномоченного… А дальше, м[ожет] б[ыть], поездка к П[атриарху], и что он скажет, его послушать. М[ожет] б[ыть], и "на покой". Или — в другое место».

Разрешились все эти события публикацией и радиопостановкой второго романа историко-революционной дилогии Олеся Гончара «Перекоп», в котором владыка был показан не просто как один из участников Белого движения, но как его духовный возглавитель. После радиоэфира этого произведения на весь Советский Союз группа «студентов семинарии» в письме Карпову сообщала: «Вся наша родина слушает об ужасах, которые Врангель и его друзья совершали на территории нашей молодой Республики, и возмущается той жестокостью и дикостью, чинимой ими. Мы тем более возмущаемся, что у нас в Саратове руководит духовной жизнью этот самый епископ Вениамин, и теперь уже в сане митрополита. Просим Вашего вмешательства об удалении его от нас, ибо мы не хотим учиться под руководством душителя свободы русских граждан, и чтобы был назначен новый руководитель, более уважаемый в нашей среде епископ».

Нет никаких сомнений, что за спинами семинаристов стояли некоторые «духовные отцы», направляемые твердой рукой уполномоченного. В Москву к Патриарху с копией в Совет была послана еще одна жалоба на владыку и его окружение за подписью шести человек. 10 ноября 1957 года владыка писал: «События — продолжаются. Оказывается, "группочка" (6 чел[овек]) написала жалобу Патриарху (копию — Карпову) против меня и — других. Но почти сплошная ложь; и я ответил уже Патриарху. Кажется, из М[осквы] пришлют ревизию. Но — не против нас, а наоборот. Мне и это не радостно: лучше терпеть, чем "побеждать"!.. Впрочем — воля Божия. Буду ждать, не торопясь. Господи, помилуй нас, грешных!» Ждать оставалось недолго. Согласно выписке из протокола заседания Совета по делам Русской Православной Церкви № 29/с от 25 декабря, было решено рекомендовать Патриарху Алексию «направить митрополита Вениамина на пенсию».

Подводя итог короткому периоду своей работы с владыкой Вениамином, уполномоченный Филиппов признавался, что «с таким митрополитом, каким является митрополит Вениамин, добиться того, чтобы церковь делала то, что нам политически выгодно и целесообразно, нельзя. Это он красноречиво доказывал своей службой в Латвии, в Ростовской области». Он ставил в вину митрополиту и то, что за два года его пребывания на Саратовской кафедре тот не сказал ни одного патриотического слова и не написал ни одной строчки в защиту мира. Филиппов предлагал «ускорить направление митрополита В[ениамина] на пенсию, согласно постановлению Совета от 25/XII-1957 года».

1 февраля 1958 года митрополит Вениамин записал в дневнике: «Перемены жизни. Мне предстоит в близком будущем (м[ожет] б[ыть], через 1–2 недели) оставить Саратов и уехать, по постановлению Патриарха (точнее: за ним стоящих), в Псково-Печерский монастырь "на отдых". М[ожет] б[ыть], "временно" (едва ли). А м[ожет] б[ыть]? Церковь Божия учит нас, что все совершается по милостивому Промыслу Господню… Слава Богу за все.

И вспомнилась мне беседа со мной батюшки — старца Оптинского Нектария, у которого я был в 1912 г. Он говорил мне о послушании. И, между прочим, почему-то вспомнил о П[атриархе] Никоне, сосланном в монастырь. И там он со слезами молился: причем, одни слезы падали в горшок (или ведро?), а другие — мимо. Но Богу-то угоднее были — последние…

И тогда уже (45 лет назад) мне странным показался этот пример, который казался мне неподходящим: тогда я был архимандритом, ректором Таврической д[уховной] семинарии… И вот доселе (1958) я не понимал этого.

И только ныне утром вдруг мне мелькнула мысль — что и я буду сослан в монастырь… И тоже по государственным мотивам (несогласие с царем и вообще правительственными кругами). Очевидно, старец и тогда уже был прозорлив — как он был таковым и после (о чем мне рассказывали почитатели его). И вот это теперь сбывается…»

Монахиня Анна писала об их вызове в Москву и увольнении владыки: «Колчицкий хотел, чтобы я была во время чтения указа … Владыка слушал спокойно, не возражал, не спорил, ничего не просил, никого не обвинял… В высшей степени благородно. И Патриарх в Москве был очень милостив… доброжелателен и благодарен Владыке, — что Владыка доверился ему и ничего не желает. Пусть будет стыдно врагам Владыки явным и неявным».

Таким образом, в Саратове митрополит Вениамин пробыл чуть более двух лет. 20 февраля он был уволен на покой с пребыванием в Псково-Печерском монастыре, где и поселился 27 февраля. Управляющим Саратовской епархией был вскоре назначен архиепископ Палладий (Шерстенников), до того занимавший Иркутскую кафедру. Он быстро нашел общий язык с уполномоченным и, как сообщал последний, за короткий срок «проявил себя как деятель православной церкви, твердо стоящий на лояльной к Советской власти позиции». В Москве были довольны таким оборотом дел и сообщали в Саратов: «Поскольку у Вас сложились правильные взаимоотношения с архиепископом, то Вы в вежливой форме через него должны оказывать нужное нам влияние на всю деятельность церкви в области в деле недопущения ее укрепления». Это была официальная политика власти. Период «сотрудничества» с Церковью подошел к концу. Контроль над Советом по делам Русской Православной Церкви при Хрущеве перешел из рук госбезопасности к партийным органам, которые были более нетерпимы и непримиримы к своим давним идеологическим оппонентам. Хрущевская антирелигиозная кампания или, как ее стали называть впоследствии, «хрущевские гонения» на Церковь в 1958 году достигли своего пика. Никита Сергеевич ставил своей целью бороться со «сталинским наследием» во всех сферах советской жизни, и в том числе религиозной. Первый