Тетради из полевой сумки - Вячеслав Ковалевский

военной целью не является достижение определенных линий, а физическое уничтожение противника... Я познакомился с этими проклятыми червями Деладье и Чемберленом в Мюнхене. Они слишком трусливы для того, чтобы нападать. Они ограничатся блокадой... Польша будет опустошена, а потом заселена немцами. Наступит заря германского господства над миром...

На Японию нам придется полагаться в течение целого года... Мы будем продолжать вызывать беспорядки на Дальнем Востоке и в Аравии... Сейчас для этого имеются такие возможности, каких никогда раньше не было... Будьте жестоки и не испытывайте никакого содрогания».

22 июня.

Бойна идет два года.

Помню Крым, Коктебель,— я с моим сыном около моря... Счастливые дни! Благословенное время! Мы играли в волейбол на площадке. Вдруг приходит кто-то от имени директора писательского дома творчества и зовет: «Все взрослые — в столовую. Дети остаются здесь».

Директор сообщил нам о нападении Германии.

Так для меня началась война.

Утром в Бору я увидел на столбе во фронтовой газете свой маленький рассказ «Старуха». Позавчера в этой же газете был напечатан мой рассказ «Первое испытание». Таким образом, кое-что из плана я выполняю. Надо теперь заставить себя написать и для центральной печати.

То, что отклоняет ревнивый Петушков, берет у меня и печатает фронтовая газета.

После обеда прогулка к двум муравейникам вместе с Кобликом. Его, увидевшего настоящий лес лишь на войне, поразила муравьиная дорога и этот непонятный обмен «муравьиными яйцами».

Прогулка с Кобликом похожа на прогулку с ребенком. Он называет меня: «Бы мой учитель природы». Этот человек, наизусть цитирующий большие прозаические отрывки, мысли того или иного философа, в первый раз в своей жизни видит незабудку и не может запомнить, какой цветок называется васильком. Когда я показал Коблику вырванный с корнями кустик земляники с недозревшими зелеными ягодами, он смотрел на меня с недоумением, точно я его разыгрываю. В прошлом году он много раз обжигался о крапиву, то прячась в кювет от немецкого бомбардировщика, то просто срывая на ходу, чтобы помять листок в пальцах. Сегодня я показал ему крапиву и спросил его, что это, но он не мог ответить.

И этот человек, когда мы сели на бережок возле пересыхающей Щебенки, процитировал мне наизусть Энгельсово определение диалектики (из его предисловия к книге «Людвиг Фейербах и конец классической немецкой философии»). В нашей печати это определение встречается редко, может быть оттого, что оно обрекает и наше «сегодня» на неизбежное изменение:

«Для диалектической философии нет ничего раз навсегда данного, безусловного, святого. На всем и во всем видит она печать неизбежного падения, и ничто не может устоять перед ней, кроме непрерывного процесса возникновения и уничтожения, и сама она является лишь отражением этого процесса в мыслящем человеческом мозгу».

Всех нас в отделении агитации и пропаганды удивила мысль, которую мы вычитали в сообщении Информбюро «Два года Отечественной войны Советского Союза».

Чтобы понятней было наше удивление, выпишу сначала абзац из брошюры Ярославского «Советы агитаторам», которая была директивой для политработников в последние полгода:

«Но будет или не будет образован этот второй фронт на континенте Европы, советский народ найдет в себе силы для того, чтобы разгромить врага, который стремится поработить, уничтожить культуру народов Советского Союза, истребить его население, разорить цветущие города и села».

А сообщение Информбюро заканчивается так:

«Соотношение сил в ходе войны изменилось в нашу пользу и в пользу наших союзников. Но это недостаточно для победы. Теперь все зависит от того, как наши союзники используют благоприятную обстановку для создания второго фронта на континенте Европы, ибо без второго фронта невозможна победа над гитлеровской Германией... Упустить создавшиеся благоприятные условия для открытия второго фронта в Европе в 1943 году, опоздать в этом деле — значит нанести серьезный ущерб нашему общему делу. Откладывание второго фронта в Европе против фашистской Германии привело бы к затягиванию войны, а значит — к колоссальному увеличению жертв. И наоборот, организация второго фронта в Европе в текущем году привела бы к скорому окончанию войны,— следовательно, к колоссальному сокращению жертв на стороне антигитлеровской коалиции».

Порою и я думал, что без второго фронта одним нам не уничтожить гитлеризм. Конечно, мы устоим, но Германии до конца не разобьем.

Поражает меня только огласка этой мысли и то, что еще надо кого-то публично убеждать, что второй фронт необходим. Казалось, что обо всем уже есть договоренность. Думалось, что и даты уже установлены. По-видимому, это не так.

Для наших союзников выгодно тянуть. Они все равно уверены в победе. Они хотят, чтобы мы истощились.

Как примет наш боец, идущий в бой, заявление о том, что мы не можем разбить Германию без второго фронта? Конечно, такое заявление снижает его боеспособность.

И, несмотря на это, заявление сделано. Значит, есть что-то очень серьезное, если не считаются с отрицательным эффектом такого заявления. Я уже не говорю о торжестве Геббельса, для пропаганды которого брошен жирный кусок.

В ближайшее время должно произойти что-то очень важное.

26 июня.

Два дождливых дня. Холодно. Дождем смыло детский пушок с лета, душистую пыльцу. Теперь оно начинает грубеть и становиться зрелым. Ласковая его мягкость больше уже не возвратится.

Цветы, растущие в сырых местах, долго сохраняются в неволе, когда их сорвешь и поставишь в воду.

Из разговора с Кобликом.

Самоценность человеческого существования. Самоценность каждого данного момента времени. Ведь время необратимо. Природа равновелика и равнонеисчерпаема, бесконечна и в микрокосмосе и в макрокосмосе. Человек — часть мироздания.

Религиозная идея, которая въелась в плоть и в кровь человечества: считать себя вечно в пути. Отсюда широко распространенная недооценка настоящего, часто подсознательное пренебрежение к нему.

Самостоятельность человеческого существования — главная идея. Природа говорит устами человека — от собственного имени.

Высшая мораль советского общества: все для блага человека!

«Если бы я мог о себе рассказать, как эти простые цветы в Зусухэ!» (Пришвин. «Корень жизни».)

Бродил по лесу напролом. Густой подлесок: орешник, бересклет, черемуха, крушина, много сушняку, паутина, а на небольших просветах — заросли малины, крапива и иван-чай выше человеческого роста. Вышел к Жглову. Коблик боится, что я наткнусь на дезертиров или на диверсантов. Я хожу с пистолетом на взводе, засунутым за пояс. Кроме выводков тетеревов, никого не встречал. На одной просеке лежала еще живая дикая утка, повредившая себе крылья о телефонный провод. Много листовок. Заброшенные землянки. На обратном пути захватил цинковую коробку из-под патронов. Теперь она у нас в отделении на подоконнике — с цветами.

В избе снял с себя после этой прогулки несколько клещей. Говорят, в Сибири они